Перемирие
Шрифт:
Не по себе мне становилось оттого, что я чувствовала себя — ведомой.
Было прохладно. И страшно тихо. Ни единого звука не доносилось сюда со двора. В этих замках всегда так. Словно в могиле. Кажется, что ты уже похоронен — в шелковых одеждах, с венчиком, с перстнями, с массивными золотыми браслетами на ногах. Ужасное ощущение, сладкое, будто тягучий мед, того и гляди, задохнешься в этой сладости. Как же люди живут здесь, диву даешься. Трудно нам, степным птичкам, понять жителей феодальных замков, ох, как трудно.
Полукруглые тяжелые двери в конце коридора выглядели так, словно они никогда не откроются. В зале, который скрывался за этими дверьми, я была последний раз пять лет назад,
Я закрыла глаза. Прислонилась к холодному камню затылком. Какая глупая жизнь. Какая глупая Эсса. Какая глупая я. Вот так и кончают с собой — не от боли или тоски, от непроходимой глупости существования. Я словно пешка в чьей-то дурацкой игре — спасите меня. Я словно пешка. Какая ты глупая сегодня, Эсса. Какая ты сегодня бестолковая. Какая я — сегодня?
Слабый звук раздался в комнате дальше по коридору. Я насторожилась, словно кролик, прислушалась. Было тихо. Снова раздался слабый шорох, что-то шелестнуло и стихло. Оторвавшись от стены, я пересекла коридор. Толкнула небольшую темную дверь. Она была не заперта, но почти не сдвинулась от моего легонького толчка. Дверной ручкой служила позолоченная львиная голова. Я надавила на морду и с усилием отворила дверь. Она была тяжелая, словно надгробный камень.
Здесь, по-видимому, была малая библиотека замка. Я никогда ее не видела. Обширная комната, правда, и в половину не такая, как большая библиотека; та действительно поражала воображение, впрочем, и в этой комнате при желании можно было устраивать балы человек этак на сто-двести. По стенам тянулись книжные полки — до самого потолка, и две стремянки, одна маленькая, другая побольше, стояли в углу; непохоже было, чтобы ими часто здесь пользовались. Окно было занавешано коричневыми бархатными портьерами, продетыми в золоченые кольца. Пол был застлан необъятным зеленоватым ковром, бескрайним, словно море.
Высокий худой мужчина в черном камзоле с серебряной оторочкой и в черных кожаных брюках стоял спиной к двери, перебирая книги. Ноги у него были как палки, обтягивающие брюки не красили его. Впрочем, он всегда так одевался. В растрепанных рыжих волосах видна была седина — лорд Итен начал седеть очень рано, лет с двадцати.
Он обернулся, когда дверь открылась, мельком взглянул на меня, снова отвернулся, поставил книгу на полку и взял следующую. Последний раз я видела Итена в тот день, когда вернулась с Севера и привезла известие о ее гибели. Тогда лорд Южного Удела, самый влиятельный и богатый из южных лордов, выслушал меня спокойно, почти равнодушно, но мало было равнодушия в этой молчаливой фигуре, застывшей у книжных полок. Я вошла и, притворив за собой дверь, прислонилась к стене. А ведь он ее любил. Это был не политический брак, это я еще там поняла…. Вообще-то он сентиментален. Портрет покойной матери, которую он почти и не знал, он носит в медальоне на груди. О, он умеет быть жестким и жестоким, но он сентиментален. И, наверное, он горюет
— Я все говорю себе, что я еще молод, что еще успею, — сказал он. Голос у него был резкий. Таким голосом хорошо отдавать приказания или кричать в гневе. Мне отчего-то вспомнилась Ольса. Я взглянула на него, Итен закрыл книгу, но все еще держал ее в руках, — Я еще молод, успею, создам семью…. Да и невыгодный это был брак, — он обернулся, подошел к столу и, положив книгу, быстро взглянул на меня, — Я ведь и об этом должен думать…. Невыгодней был брак, — повторил он немного погодя, — Невыгодный.
— Переживешь, — тихо сказала я.
Итен моргнул. Проведя рукой по растрепанным рыжим волосам, он отошел к окну и, отодвинув рукой бархатную портьеру, выглянул наружу.
— Да. Так и будет, конечно. Переживу, — он повернулся и присел на подоконник, — Нельзя нам любить, вот в чем дело, — сказал он, — У нее крепость, у меня целый удел, какая уж тут любовь.
— Не жалей, что потерял, радуйся, что любил.
Итен невесело усмехнулся в ответ.
— Ты-то радуешься? — спросил он, хотя я не поняла, что он имеет в виду.
— А я и не жалею, — сказала я в ответ, хотя я и сама не знала, что имею в виду, — Я, понимаешь ли, скоро уеду.
— Да, я слышал о твоем прошении. Только, куда бы ты ни собралась, долго ты там не выдержишь. Я довольно уж насмотрелся на Охотников, никто из вас не сможет жить иной жизнью.
Я пожала плечами и нараспев проговорила:
Кружатся вихри у границ, — Кто стерпит их порыв? Пустой простор в чужом краю, — Где есть еще такой? Клубятся тучи целый день, Злой ветер тело жжет, И слышится холодный звук Котлов в ночной тиши. Мечи сверкают с двух сторон, Смешавшись, кровь течет. А в смертный час кому нужны Награды и почет!.. [35]35
Гао Ши
— И что? — спросил Итен.
— Страшная вещь — границы, — прозвучал за моей спиной высокий старческий голос, — Там всегда что-то происходит. Они затягивают как в омут. Только Охотнику все равно, где жить, досточтимый лорд. Перед смертью неважно будет, где ты жил, важно только, как ты жил.
Тонкая, похожая на птичью лапку рука легла на мое плечо.
— Всего доброго, досточтимый лорд. Идем, дорогая моя, тебя ждут.
Мы вышли в коридор, и хэрринг сказал, все еще держась за мое плечо:
— Ты читаешь слишком много стихов.
Медленно мы пошли по коридору. Хэрринг был лишь чуть выше меня — такое маленькое-маленькое привидение среди мрачных каменных стен. Этот замок был самое то место для привидений, и с этой точки зрения Итен был, конечно, прав, позволив проводить здесь заседания Совета хэррингов. Десяток-другой наших привидений вполне оживили его замок…
Я искоса поглядывала на хэрринга.
— Что они решили? — спросила я, наконец. Мы остановились у самых дверей в зал заседаний, и хэрринг повернулся ко мне.