Переправа
Шрифт:
— Командир у себя? — хмуро спросил он у дежурного по полку.
Черноглазый молодцеватый капитан Потехин выбежал из дежурки, встревоженный непривычно угрюмым видом замполита.
— Никак нет. Полковник пошел в парк. Позвонить?
— Не надо, — сказал Груздев и вышел на крыльцо. Дверь за его спиной резко хлопнула. Груздев поморщился, сообразив, что добряк Потехин скорее всего примет его тон и злой вид на свой счет и будет теперь мучительно перебирать свои, в общем-то несущественные грехи, гадая, который из них вызвал гнев начальства.
Кляня себя за
Увидев замполита, Потехин испуганно вскочил.
— Павел Семенович, если командир позвонит или зайдет в штаб, будь добр, скажи, что я пошел в клуб.
— Есть! — с очевидным облегчением сказал Потехин.
— Кстати, капитан, что ты мне можешь сказать о рядовом Тураеве?
— Только хорошее.
— По всем статьям?
— Практически. Немного замкнут, правда, но я не считаю это недостатком.
— Я тоже.
По дороге в клуб Груздев остановился перед щитом, установленным на плацу. Свет фонаря над входом в казарму лежал на асфальте ровным кругом, высветляя краем середину щита. Сверху из полутьмы на Груздева сурово смотрел солдат с автоматом. Этот щит был во всех частях, где Груздеву приходилось служить или бывать. Выражение лица воина и поза оставались неизменными все последние двадцать пять лет. «Кто он, — внезапно подумал Груздев, — сапер? Артиллерист? Матрос? Летчик? Никто… среднестатистический воин…»
Он ссутулился и грузно зашагал по дорожке, вдавливая каблуки полуботинок во влажную землю.
В фойе клуба было пусто. Из-за двери кинозала слышался грохот орудий и взрывы авиабомб. «Странно, — подумал Груздев, — что за кино об эту пору?» Он заложил руки за спину и пошел вдоль стен, критически разглядывая фотомонтажи и плакаты, прикидывая, как бы можно было оформить клуб, если бы дали штатного художника.
Он остановился перед картиной, висевшей на стене у входа в зал. Картина, изображавшая понтонный мост, по которому под обстрелом переправлялся на вражеский берег танковый десант, была личным достижением Груздева. Осуществлением мечты.
Два года назад в полку недолго служил начальником связи капитан Пронин, закончивший когда-то среднюю художественную школу. Груздев случайно узнал о юношеском увлечении капитана и уговорил его написать картину из жизни понтонеров. Капитан долго отговаривался тем, что забыл, как держат кисть в руках, что у него нет ни красок, ни холста.
— Но в принципе ты согласен? — наседал Груздев. — Идеей проникся? Материалы достанем, только согласись. Умел бы я рисовать — жизни на такое дело не пожалел бы! Только представь: придут в клуб молодые, посмотрят на твою прекрасную картину и проникнутся всей красотой и необходимостью нашей службы. Неужели ты и себя, и молодых такой радости лишишь? Совесть-то у тебя есть?
— Да есть у меня совесть, — сказал вконец измученный капитан, — доставайте краски и холст.
Картина висела в клубе полтора года,
В кинозале раздался взрыв, затрещали автоматные очереди. Груздев тихонько приоткрыл дверь и вошел.
На экране бушевала война. Из-за темных сосен с оглушительным ревом вылетали танки и с ходу прыгали с крутого берега в реку. Зарываясь по самые башни в тяжелые крутые волны, они вели огонь на плаву, стремясь подавить, смять оборону противника на «чужом» берегу. Следом, точно привязанные невидимой нитью к пенистым бурунам, форсировали реку плавающие бронетранспортеры.
Противник пытался подавить десант огнем артиллерии, не дать ему высадиться на берег.
Голос диктора произнес: «Несмотря на сложные метеоусловия и сопротивление, на северный берег доставлен тактический десант».
Груздев хорошо помнил эти учения. Понтонный батальон, приданный войскам «южных», вышел на разбитую лесную дорогу, когда в воздухе еще висело облако пыли, поднятое танками, и прибыл к месту наводки точно в ту минуту, когда последний бронетранспортер «южных» вышел из воды на «вражеский» берег.
На экране один за другим, делая крутой разворот, КрАЗы задним ходом двигались к урезу воды, соблюдая точные интервалы. Издали казалось, что берег помечен пунктиром, повторяющим каждый изгиб. И один за другим ложились на воду понтоны…
А ниже по течению разгружались буксирные катера. Едва коснувшись днищем воды, они неслись вверх, чтобы звено за звеном подтягивать понтоны к оси будущего моста. Все это: и разгрузка понтонов, и работа буксиров, и стыковка звеньев — производилось одномоментно, человеческий глаз не успевал отмечать отдельные операции, и поэтому казалось, что мост растет сам собой.
Груздев почувствовал, как притих зал. Не слышно ни кашля, ни скрипа стульев.
А на экране по наведенному за считанные минуты мосту уже двигались на «вражеский» берег тяжелые танки и мотострелки.
— Ну как, Иван, абзац? — спросил кто-то впереди.
— Впечатляет, — ответил невидимый в темноте Иван.
Груздев тихонько вышел из зала. Входная дверь резко распахнулась, и в клуб вошел полковник Муравьев. Он шел по просторному фойе на длинных, не сгибающихся при ходьбе ногах, ставя ступни сильно и прямо, и от всей его высокой, спортивной фигуры с откинутой назад темноволосой крупной головой веяло на окружающих холодком высокомерия.
— Здравствуйте, Владимир Лукьянович, — низким звучным голосом сказал Муравьев, — давно прибыли?
— Здравия желаю, Анатолий Николаевич. В восемнадцать десять. Дежурный доложил, что вы в парке. Решил не отвлекать.
Старательно печатая шаг, к ним подошел младший сержант.
— Товарищ полковник, разрешите обратиться к товарищу…
— Обращайтесь, младший сержант.
— Товарищ подполковник, Светлана Петровна передала вам ключ от дома, а то вы утром свой забыли, — сказал сержант и протянул Груздеву ключ. — Они сами во второй роте проводят беседу с личным составом по художественной литературе. Разрешите идти?