Переправа
Шрифт:
Ваня невесело усмехнулся.
— Парадокс: не хочешь потерять любовь — вкалывай на производстве.
Комиссар расплылся в довольной улыбке.
— Вот так, красавец. Жизнь мужика тем и характерна, что с каждым годом задача усложняется и решать ее нужно самому.
— К сожалению, Виктор Львович, сейчас меня ждет армия, а не завод. Насчет вкалывать придется немного подождать.
— Ошибаешься, мой друг, — горячо сказал комиссар, — и на заводе, и в армии вкалывать нужно одинаково, в полную силу, что характерно. Только тогда все, чему я учил вас, обретет не только профессиональный,
Комиссар яростно затеребил бороду, словно рассердился на некоторую высокопарность, прозвучавшую в его речи.
— И еще одно… прими в порядке совета. В армии, как в любом коллективе, есть свои правила игры. Хороши они или с твоей точки зрения плохи, но они есть и сложились не вчера. Столетиями отрабатывались, что характерно. Постарайся их понять. В конце концов, ты же не станешь играть в баскет по хоккейным правилам, верно?
Комиссар был беспокойно многословен, точно наставлял в дорогу неразумного. Ваня нахмурился. Он понял, чем вызвана тревога комиссара: не может забыть Ванин приход в училище. И поспешил успокоить:
— Все будет в порядке, Виктор Львович. Имеем кое-какой опыт на эту тему.
Комиссар виновато улыбнулся:
— Не обижайся. Все ловлю себя на мысли, что чего-то я вам недодал, что-то важное упустил, недосказал… Вот и пытаюсь наверстать.
Ваня украдкой взглянул на часы и спрыгнул со скамейки. Настя ждет, и нет у него больше ни одной свободной минуты.
— Виктор Львович, возьмите Сергея Димитриева в свою группу.
— Он уже подал документы?
— Подаст. Давно решено. Так возьмете?
Комиссар не ответил. Он смотрел мимо Вани в окно на лестничной площадке. Ваня обернулся. Во дворе на бревнах, обхватив колени руками, сидела понурив голову Настя.
— Два года не срок, — сказал комиссар, — пролетят незаметно, да и солдатская наука немудрая — освоишь. Главное, служи без дураков, с душой.
Ваня кивнул. Мудрая или немудрая, а осваивать придется. Слава богу, не на всю жизнь, а на каких-то два года. Можно и потерпеть.
— Спасибо, я постараюсь. Буду выполнять все, как положено, но душу вкладывать… Извините, Виктор Львович, душу я постараюсь сохранить. Да и зачем она армии?
— Ладно, — сказал комиссар, — тебе служить — тебе и решать. Смотри сам…
И Ваня понесся вниз. На переходе он задержал бег и взглянул вверх сквозь частую решетку ограждения: комиссар сидел в той же позе, и на лице у него жила печаль.
Глава III
— Рядовой Белосельский, вы слышали команду?
— Извините, товарищ старший сержант, задумался…
На скуластом, загорелом лице сержанта отразилось такое изумление, словно Ваня вышел на построение в домашних тапочках.
— О чем, если не секрет?
— Да так… Ни о чем, товарищ старший сержант.
Сержант пристально смотрел на Ваню, точно решал в уме задачу с двумя неизвестными: что это — сознательное хамство или простодушие? Мишка горячо дышал Ване в затылок, готовый принять
— Плохо, товарищ Белосельский, — назидательно сказал он, — оч-чень плохо! У солдата мозги должны быть всегда включены на внимание. Первая солдатская заповедь: знать свое место в строю и внимательно слушать команду. Запомнили, товарищ Белосельский?
— Так точно.
— Ну держись, Иван, за Вовочкой не пропадет, — обеспокоенно прошептал Мишка.
Вовочка — заместитель командира взвода старший сержант Зуев. Правда, Вовочкой солдаты называли его только за глаза — сержант не из тех, кто потерпит фамильярность. Он русоволос и голубоглаз, как большинство коренных новгородцев, и когда стоял перед строем, развернув широченные плечи, в нем чувствовалась древняя тяжеловесная сила новгородских ратников. Обычно Зуев не стеснял себя словами, особенно играя в волейбол — тут он мог высказать незадачливому игроку все, что в данный момент о нем думает, невзирая на чины и звания. Но когда Зуев чувствовал себя задетым, как командир, речь его становилась убийственно вежливой.
— Да и вид у вас, товарищ Белосельский… — Зуев развел руками, изображая высшую степень удивления. — Прошу прощения, но в данном случае трудно назвать вас рядовым. Солдат в строю — это же воин! Орел! А не какой-нибудь инвалид в обозе. Сапоги надраены, бляха надраена, ремень затянут. Пилотка на два пальца выше брови и чуть-чуть на правый глаз — молодцевато! Рота-а, поправить пилотки! Вот так… Ничего, ничего, со временем выработается автоматизм. Белосельский, даю две минуты, чтобы сапоги и бляха заблестели, как положено.
— Ну, что я говорил? — горестно шепнул Мишка.
Ваня помчался в казарму. За две минуты, щедро отпущенные Зуевым, сапоги можно привести лишь в относительный порядок, а для придания им настоящего вида и блеска у солдат существует целая наука: вначале сапоги надо высушить в сушилке или под батареей, затем намазать ваксой и снова высушить. После этого головки поливаются сладкой водичкой, чтобы на них образовалась пленка. Снова высушить и потом бархоточкой, бархоточкой… Но Ване было не до сапожной классики. Кое-как приведя сапоги и бляху в приличное состояние, он побежал на плац.
— Р-рота! Равняйсь! Рядовой Белосельский, по команде «равняйсь» смотрят на командира, а он всегда справа… Равняйсь! Сми-ирна!
Сержант взял под козырек и направился к командиру роты, наглядно демонстрируя молодым почти балетную красоту строевого шага.
— Товарищ старший лейтенант, первая рота для строевых занятий построена. Заместитель командира взвода старший сержант Зуев.
Сержант докладывал, нажимая на «о» и разделяя слова небольшими ритмическими паузами. Эти паузы превращали обыкновенный рапорт в торжество воинского ритуала. Вряд ли Зуеву были знакомы труды военных психологов, но его любовь к армии, со всеми ее установлениями и целями, подсказала ему, чем можно взять за душу молодых, строптивых, необученных. И строй замирает, покоренный значительностью момента.