Перепутье Первое
Шрифт:
— Почему огорчен самую малость? Потому, что мне и так, в сущности, неплохо. Руки-ноги, меч-секира — есть, спрос на мои услуги — есть. Живу не тужу. Но у вас, как говорят, интереснее.
Рыцарь совершенно по-мальчишески вытер нос рукавом и слегка расслабился.
— Да, наемников не берем, это точно, и для черных рубашек исключений не делаем. Но кто тебе мешает дать полную вассальную присягу? Воин ты похоже что не из робких, смекалист, и меч у тебя не простой, как я чую… Люди с простором нам всегда нужны.
Воин в
— Почти то же самое однажды сказал мне ваш батюшка… Но, увы, я, хотя и не паладин, однако связан некими обетами, запрещающими мне приносить полную присягу кому бы то ни было. Только на время, только за деньги — вот мой девиз.
Рыцарь кивнул.
— Стало быть, и говорить тут не о чем. Откуда такие диковины? — Он указал на серебряные наручи ратника, и тот опять заухмылялся:
— За морем достал. Снял на пустынном берегу с одного мертвого пирата. Нет, сначала-то он был живой…
— Понятно. Ладно, иди, отдыхай.
Воин поклонился, на этот раз чуть поглубже, и отошел, а рыцарь продолжал вертеть головой, осматривать слегка опустевшие пространства трактирного зала. На это раз взгляд его упал на странника, в плаще и со свитком, и рыцарь сам подошел к нему.
— Здорово, отец. Э-э… на всякий случай… не из дворян ли?
Странник оторвался от своего мирного занятия и поднял голову вверх, под потолок, откуда на него пролился громыхающий бас.
— Нет, я простолюдин, если для вас это важно. Итак?
Рыцарь опешил от несоответствия слов и поведения этого странного человечка, который даже не удосужился встать перед ним. Нормальные люди ведь как друг для друга: либо ты пентюх и клади поклоны, как в храме, либо представься равным… А тут… чуть ли не насмешка в этих серых глазках навыкате.
— Ну и… чем ты так увлечен? Чем занят-то?
— В данные мгновения, сударь, я безуспешно подыскиваю рифму, сиречь складную строку, к слову 'камни'.
Рыцарь ухмыльнулся, точь-в-точь, как до этого ухмылялся ратник черная рубашка: все спокойно, тут никаким непочтением или угрозой не пахнет, блаженные и юродивые — они даже при Дворе такие… чего уж с них…
— А поэт, ну-ну. Трубадуры — они полезные. И что за рифма? Можешь вслух сказать? Мало ли, я помогу чем?
— Да, сударь, отчего же нет? 'Сидеть на берегу, Бросать в болото камни… И осушать могу… Но… И — затык, полный затык дальше. Думаю, думаю, все никак не придумаю, как складно обозначить свое равнодушие к судьбе болота… Может, вы что присоветуете?
Рыцарь продолжал ухмыляться, но разговор с бродячим трубадуром успел ему надоесть.
— Извини, отец, это выше моих сил. Хотя я вполне грамотен и даже романы читал… Хозяин! С поэта ничего не брать, я плачу.
С этими словами рыцарь швырнул, в знак расчета, золотой червонец на трактирную стойку, а сам вернулся к своим спутникам, которые так ни разу
— Ну что, судари, поели, попили? А ведь не собирались трапезничать. Ну да ладно, пора и честь знать. В дорогу, в дорогу, дома отдохнем! Марони, ты что, ослеп, старый? Я уже расплатился. Вперед! Стоять…
И уже стоя в дверях погрозил кулаком трактирщику:
— Будь ты на моей земле — сидел бы уже на колу, раз не умеешь своих постояльцев обезопасить от нечисти. Но я тебя и своей властью на ломти нарежу, ежели еще раз увижу или услышу про подобные безобразия. И ничего мне за тебя не будет, кроме дойки от имперского сыска, и то навряд ли.
Дверь захлопнулась, а хозяин — в поту, хоть выжми! — все еще кланялся в нее, не в силах поверить, что так дешево отделался. Тем временем, ратник уже сидел за столом у поэта и, похоже, пытался уговорить его распить с ним новый кувшин вина, в обмен на рифму…
Как ни понукал рыцарь коней и спутников, но приходилось им еще не раз и не два останавливаться и отдыхать, ибо сказано мудро кем-то и когда-то: лучше десять раз расседлывать живую лошадь, чем один раз павшую.
И однажды, на закате, все трое остановились у огромного плоского камня на перекрестке трех дорог. Одна дорога вела еще ниже на юг, в дикие хладные земли, другая, по которой они прибыли, на шумный и обжитой восток, в имперские провинции, а третья, берущая свое начало от камня на перепутье, гордо лежала между ними, открывая путь на юго-восток, и была она широка, вдвое шире необходимого для имперских дорог, ибо принадлежала местным владетелям и строилась по их, а не имперской надобности, и на собственный счет.
— На, — рыцарь спешился и передал поводья молодому спутнику, затем не спеша снял с себя шлем, кольчугу, отстегнул секиру вместе со скрипучим поясом, из основного вооружения оставив только двуручный меч на перевязи за спиной. Посопел недовольно, однако наклонился и отстегнул большие позолоченные шпоры. И счел нужным оправдаться за это перед спутниками:
— А иначе поскользнусь и всю задницу ими порежу, как это однажды и случилось. Ну, ты помнишь. Причем сам виноват, отец меня предупреждал… Эх…
Молодой рыцарь горестно вздохнул и начал взбираться на камень по влажному мшистому боку. Подошвы сапог то и дело срывались на скользкой крутизне, но рыцарь был очень упрям и очень силен: на одних пальцах подтягивался, если только удавалось ими зацепиться за ямку или трещинку в гранитном боку. Наконец он выпрямился на плоской вершине и, наскоро отряхнувшись от грязи и зеленой прикаменной слизи, обратил раскрасневшееся лицо на темный, в багровых осенних всполохах юго-восток, туда, где всего в полудне пути — к раннему утру должны добраться — ждал его родной дом, ждали родные и близкие, ждала жена и крохотный сын-наследник.