Пересечение
Шрифт:
Он достает сигарету.
— Курить тоже нельзя, — предупреждает Даша.
— А потихоньку?
— Выгонят.
— Ну да! Вы же преподаватель!
— А ей плевать. — Даша косится на ладно сбитую, боевую буфетчицу: Клаву с ее луженой глоткой боятся все. — Ну, говорите, как вы сюда попали?
Андрей смотрит на нее очень довольный, осоловелый от сытости.
— Дашенька, до чего здорово снова вас видеть! Третий раз прихожу, шляюсь тут на морозе, как пес, надеюсь, как дурак, на случай. Сегодня решил: все, мое терпение
Даша смеется: усвоил, да.
— Ах ты, забыл!
Андрей открывает здоровенный портфель, достает сморщенные поникшие хризантемы, старательно укутанные целлофаном. Белые лепестки трубочкой почернели и съежились, такие жалкие в его тяжелых руках.
— Откуда? — ахает Даша, берет нежный кулек, вдыхает чуть слышный аромат пахнущих морозом цветов.
— Я еще тогда, в погребке, решил вас найти, отбить у этого индюка.
— Потому и спросили, где я работаю?
— Потому и спросил. Хитрый я, точно?
Он так горд своей незамысловатой хитростью, что Даша не может удержаться от смеха. Этот неуместный, ненужный смех сердит и без того хронически недовольную Клаву.
— Товарищи, закрываем, — скрипит она своим особым, для непослушных, голосом. — Освобождайте помещение.
А кроме Даши с Андреем, в буфете и нет никого. И они помещение освобождают.
На Манежной бело и нарядно. Горят фонари, светится квадратиками окон гостиница. Она и Манеж с двух сторон замыкают старинную площадь. Университет, отгородившись двориками, ревниво хранит автономию. Жаль, переводят скоро филфак на Ленинские. Там светло и удобно, торжественно и просторно, но настоящий, двухсотлетний МГУ останется здесь, в старых зданиях, в не очень удобных аудиториях, темноватых и тесных. Здесь же останутся навсегда студенческие годы Даши.
Она идет рядом с Андреем и знает, что это сон. Холодный, засыпанный снегом город, в нем так легко затеряться, а она не одна. Значит, он тоже думал о ней — после одной только встречи, — он искал ее, ждал на морозе… Так разве бывает в жизни, да еще в жизни сорокалетней женщины? Нет, так не бывает!
— Даша, — Андрей заглянул ей в лицо, — вы на меня не сердитесь?
— За что?
— Ну-у-у, за бесцеремонность, что ли… Но вы меня как-то тревожили.
— Тревожила?
— Ну да! Надо работать, подбивать бабки — год-то кончился, а я все о вас думаю. В конце концов, возмутился: мужчина я или нет? Надо найти эту женщину, пока меня еще помнят. Вы мне даже приснились однажды: дрался я там с этим типом…
— С каким типом?
— Да с тем, из кафе. Даша, скажите, — Андрей неожиданно останавливается, жестко берет ее за плечи, — он вам случайно не муж?
— Нет.
— Я все вспоминал, не мог вспомнить: на «ты» вы были или на «вы»…
—
— Ой, Даша, какой я дурак, вы, наверно, устали? Вы же с работы!
Даша не успевает возразить. Андрей бросается вправо, наперерез черной служебной машине.
— Садитесь, Даша, говорите адрес.
Машина несется к Дзержинской, по Сретенке с ее разноцветными магазинчиками, вырывается на проспект Мира, взбирается на Крестовский мост, весело катится дальше и дальше. Андрей сидит молча, поглядывая на Дашу, потом так же молча берет ее руку. Тихая улица в Останкино, Дашин пятиэтажный дом. Они выходят, медленно идут к подъезду. «Сейчас уйдет», — пугается Даша.
— Дашенька, вы не замерзли? Может быть, погуляем?
С мягким шепотом, шелестя, падает снег. Они ходят и ходят вокруг Дашиного длинного дома.
— Вы кем работаете? — спрашивает рассеянно Даша.
— Забыли? Я там, в кафе, говорил. Я инженер-строитель, прокладываем дороги, коллектора, тянем трубы.
— А что такое коллектор?
Андрей не успевает ответить: в застегнутом на одну пуговицу пальто, вязаном белом берете перед ними возникает Галя.
— Здрасте. — Она чуть иронически кланяется Андрею, метнув в него мгновенный любопытный взгляд и столь же мгновенно его оценив.
— Галя, ты? — теряется Даша.
— Мам, бабушка сказала, чтобы вы шли в дом, а то замерзнете, — тараторит Галя, — У нас там оладьи, а вы все ходите, ходите, а мы одни и одни…
Как быть? Им и в голову не приходит, что Даше никто не нужен сейчас, что Андрей — не коллега, не один из друзей, он совсем другое.
— Даша, оладьев ужасно хочется, — Андрей сжимает ей локоть, глаза смеются на загорелом лице. — Представляете, горячие, с корочкой!
Даша представила прекрасно, но ей хотелось быть только с ним.
— Вы маминого приглашения не ждите. — Галя радуется, как котенок, — матери, снегу, новому человеку. — Бабушка вас приглашает!
— А маму, что же, бросим здесь замерзать? — смеется Андрей.
— Если очень попросит, тоже возьмем!
Ему, значит, все равно? Тогда пошли есть оладьи.
— Даша, дочка-то — копия вы!
— Погодите, сейчас еще маму увидите. Мы тут все на одно лицо.
10
Как все стремительно с этим Андреем! Они сидят вчетвером за их семейным столом, Андрей ест оладьи и уверяет, что вкусно, — а они и в самом деле выше всяких похвал, — о чем-то спорит с Галей, улыбается Даше. Сквозь смятение встречи, дымку усталости от ушедшего дня видит Даша словно со стороны собственную скромную комнату, чужого человека на месте Вадима, и странная печаль мешает ей чувствовать себя счастливой. Что, в конце-то концов, ей надо?
— Даша, вы где? — слышен голос Андрея. — Вы тоже в восторге от этой «Фантазии»? Дочка ваша прямо захлебывается. А по-моему, простые, без балета, «Вешние воды» гораздо лучше.