Пересмешник
Шрифт:
Зрелище всех этих ненужных страданий так меня расстроило, что я бросил недосмотренный фильм и поехал в зоопарк.
Я отправился прямиком в Дом Рептилий, и девушка была там. Кроме нее, во всем большом павильоне были только два старика в серых свитерах и сандалиях; они курили травку и клевали носом над крокодилами в большом пруду посередине. Она шла с сэндвичем в руке и ни на что не смотрела.
Я по-прежнему был взбудоражен – и фильмом, и всем, что произошло с тех пор, как я начал вести дневник, – так что под влиянием порыва подошел и спросил:
– Почему
Она резко остановилась и поглядела на меня своими загадочными, пронзительными глазами. Мне подумалось, что она сумасшедшая. Но это невозможно. Детекторы бы ее нашли и поместили в резервацию, где держали бы на джине и валиуме продленного действия. Нет, она здорова. Все, кто свободно ходит среди людей, здоровы.
– Я здесь живу, – сказала она.
Никто не живет в зоопарках. Насколько я знаю. А всю необходимую работу в зоопарках, как и во всех общественных учреждениях, выполняют роботы той или другой модели.
– Зачем? – спросил я.
Это было вторжение в личное пространство, но почему-то мне не казалось, что я нарушаю правило. Может быть, потому, что нас окружали рептилии, которые извивались и скользили за стеклом. Или из-за плотной, зеленой, мокрой на вид листвы искусственных деревьев.
– А почему нет? – спросила она и добавила: – Ты тоже тут часто бываешь.
Я покраснел:
– Правда. Я прихожу сюда, когда чувствую себя… расстроенным.
Она посмотрела на меня в упор:
– Ты не принимаешь таблетки?
– Принимаю, конечно, – сказал я. – Но все равно хожу в зоопарк.
– Ясно, – ответила она. – А я не принимаю таблеток.
Теперь уже я на нее уставился, не веря своим ушам.
– Не принимаешь таблеток?
– Пробовала. Но мне от них плохо. – Лицо ее немного смягчилось. – В смысле, меня от них тошнит.
– Но ведь против этого тоже есть таблетка? В смысле, робот-провизор может…
– Наверное. Но если от противотошнотной таблетки меня тоже стошнит?
Я не знал, правильно ли будет улыбнуться, но все равно улыбнулся. Наверное, отчасти из-за того, что был потрясен.
– Есть еще уколы… – начал я.
– Забудь, – сказала она. – Расслабься.
Затем отвернулась к вольере с игуанами. Они, как всегда, весело скакали за стеклом, словно лягушки. Девушка откусила сэндвич и начала жевать.
– И ты живешь здесь? В зоопарке? – спросил я.
– Да, – ответила она, прожевав, и откусила снова.
– А тебе не… скучно?
– Скучно, конечно.
– Тогда почему ты отсюда не уходишь?
Она посмотрела на меня так, будто не собирается отвечать. Разумеется, ей достаточно было пожать плечами и закрыть глаза; тогда мне по правилам обязательной вежливости пришлось бы оставить ее в покое. Нельзя безнаказанно посягать на индивидуализм.
Однако она все-таки решила ответить, и когда я это понял, то почувствовал признательность – сам не знаю почему.
– Я живу в зоопарке, – сказала она, – потому что нигде не работаю и мне негде жить.
Наверное, я целую минуту
– Почему ты не выключилась?
– Я попробовала. По меньшей мере два желтых прожила в резервации для выключенных. Пока меня не начало тошнить от травы и таблеток.
Конечно, я слышал про траву в резервациях для выключенных: ее выращивает автоматическое оборудование на огромных полях, и считается, что она невероятно сильная. Чего я не слышал, так это чтобы кого-нибудь от нее тошнило.
– Но когда ты включилась обратно… тебе ведь должны были дать работу?
– Я не включалась.
– Ты не…
– Ага.
Она сунула в рот остатки сэндвича и принялась жевать, глядя не на меня, а на клетку с игуанами. Мгновение я ощущал не растерянность, а злость. Безмозглые скачущие игуаны!
И тут же подумал: «Надо о ней сообщить». Но я знал, что не сообщу. О групповом самосожжении я тоже должен был сообщить. Как всякий ответственный гражданин. Но не сообщил. И другие, думаю, тоже. Я вообще не слышал, чтобы кто-нибудь о ком-нибудь сообщал.
Закончив жевать, она снова повернулась ко мне:
– Я просто выбралась из спального корпуса ночью и пришла сюда. Никто не заметил.
– А как же ты живешь? – спросил я.
– Очень просто. – Ее взгляд утратил часть своей пронзительности. – Например, перед зданием есть автомат для продажи сэндвичей. В который вставляешь кредитную карточку. Каждое утро серворобот наполняет его свежими сэндвичами. Придя сюда полжелтого назад, я обнаружила, что робот всегда приносит на пять сэндвичей больше, чем влезает в автомат. Он недоумок, поэтому просто стоит, держа пять лишних сэндвичей. Я их у него забираю. Ими и питаюсь в течение дня. А пью из фонтана.
– И не работаешь?
Она посмотрела на меня:
– Ты знаешь, как сейчас с работой. Им приходится деактивировать роботов, чтобы придумать, за что платить нам.
Я знал, что она права. Наверное, все это знали, только никто не говорил вслух.
– Ты могла бы заняться цветоводством…
– Я не люблю сажать цветы, – ответила она.
Я отошел и сел на скамейку рядом с питоньей клеткой. Старики ушли, мы с девушкой остались вдвоем. Я на нее не смотрел.
– Чем ты занимаешься? – спросил я. – Что делаешь, когда тебе скучно? Здесь нет телевизора. В увеселительные заведения без кредитки не попадешь. А если у тебя нет работы, то нет и кредитки.
Девушка не отвечала целую минуту, и я уже думал, что она не услышала вопроса. Но тут раздались шаги, и она села рядом со мной.
– В последнее время, – сказала она, – я фиксирую свою жизнь.
«Фиксирую свою жизнь». Это было так странно, что я ничего не ответил. Только смотрел, как ненастоящий питон извивается в ненастоящих ветвях.
– Попробуй как-нибудь, – сказала она. – Сперва вспоминаешь, что произошло, а потом повторяешь это снова и снова. Называется «фиксировать». Если делать это достаточно долго, я буду помнить все, как историю или песню.