Переворот
Шрифт:
Степан пожал плечами — не знал он этого, и ему неловко стало: заботу решил проявить, а главного узнать не удосужился.
— Ну вот, — с легким укором продолжал Двойных. — А я тебе скажу: положение нынче таково, что учителя, которые остаются еще и работают в деревне, месяцами не получают жалованья. А как им жить? Они же зачастую люди приезжие, хозяйства не имеют, хлебопашеством не занимаются… Вон Галактион Дмитриевич подтвердит, обрисует картину, какая сложилась на данный момент.
— Что же делать? — спросил Степан, думая в этот миг о Татьяне Николаевне. Хотелось порадовать ее подарками.
— Давайте думать вместе. Тетради, перья, чернильный порошок… Что еще? — глянул на Малетина. — Все это вы получите. Только сегодня, товарищ Огородников, есть и другие, не менее важные вопросы, забывать о которых мы не имеем права. Вот ты говорил о союзе фронтовиков. И много вас в этом союзе?
— Пока немного.
— А нужно, чтобы много было. Иначе нас задушат. И в Безменове, и в Бийске, и во всей России… Оружие у вас имеется?
— Два дробовика, винтовка и револьвер.
— При себе револьвер?
— Так точно. Всегда при мне.
— Понятно, — Двойных, прищурившись, посмотрел на Степана. — Считаете, что с этим оружием можно отстоять Советскую власть? Или надеетесь, что все завоеванное само по себе утвердится?
— Нет, не надеемся. Обстановка текущего момента, Зaxap Яковлевич, нам понятна. И сидеть сложа руки мы не собираемся.
— Обстановка сейчас такая, товарищ Огородников, что если мы сегодня не соберемся со всеми силами, завтра нам будет еще тяжелее. Контра тоже ведь не сидит сложа руки. Действует исподтишка и открыто. Ты что-нибудь знаешь о Каракоруме? — вдруг спросил. Степан покачал половой:
— Нет, не знаю. А что это такое?
— А говоришь, обстановка понятна. Вот что я скажу тебе, матрос, — строго заметил Двойных и даже слегка пристукнул кулаком по столу. — То, что подняли вы красный флаг в Безменове — это хорошо. Очень даже хорошо. И обстановку в своем селе знаешь ты, должно быть, назубок. А вот какая обстановка в соседних деревнях, в Шубинке, скажем, или в Березовке, много ли воротилось туда фронтовиков и с каким настроением они пришли, что у них за душой — это ты знаешь?
— Никак нет, не знаю.
— А знать надо. Советскую власть утверждаем не на один день и не в одной деревне.
— Это я понимаю, — кивнул Степан. И тут же высказал сомнение. — Поехать по селам, конечно, можно, только в качестве кого я туда явлюсь, от чьего имени буду вести разговоры?
— От имени Советской власти. Другой задачи у нас нет.
— А то вон вчера Барышев потребовал мандат, — как бы оправдываясь, сказал Степан. — Предъяви, говорит, бумагу. А у меня, кроме револьвера, ничего… Бумага тоже имеет силу.
— Ну, коли имеет, дадим тебе бумагу, — улыбнулся Двойных. — Только воздействовать на людей надо не бумагой, а настоящим большевистским словом. И чтобы слова твои не расходились с действиями: как скажешь — так и сам поступишь, подашь пример. Каракорумцы вон слов не жалеют, действуют, можно сказать, по всему фронту — от Улалы до Онгудая, а может, и того дальше. Погоди, ты еще столкнешься с ними, — как бы предупредил. — Так что обстановку знать надо пошире.
— Да что это за Каракорум? Обрисуйте хотя бы в двух словах, — попросил Степан.
— Двумя словами тут не
— Что это за люди?
— Отпетая контра. Некий Донец, врач по образованию и эсер по призванию, одно время подвизался в барнаульских газетах, сейчас тенью ходит за Гуркиным… Подполковник Катаев, военспец, организатор каракорумской гвардии, монархист по убеждениям — этот спит и видит во сне возвращение Романовых. Есть у них даже бывший министр некто Шатилов, спец по туземным делам, живет он, правда, не в Улале, а в Томске… Одним словом, «спецов» у них наберется не один десяток. И у тебя будет еще случай познакомиться с ними поближе… Ну, — глянул повеселев, — что еще, товарищ Огородников, какие дела-заботы волнуют тебя?
Возвращался Степан уже потемну. Ближе к ночи подморозило, и снег под санями с хрустом оседал. Степан ослабил вожжи, примотав их к передку, и дал коню полную свободу. А сам уселся поудобнее, завернулся в тулуп и, угревшись, даже вздремнул малость. Знал, что мерин с дороги не собьется и мимо дома не пройдет. Сани точно плыли по наезженной колее, протяжно и певуче поскрипывая; лишь изредка их заносило на крутых раскатах, и они коротко и глухо ударялись концами отводин в затвердевшие сугробы. Мерин тоже подремывал на ходу, однако шага не сбавлял, твердо и безошибочно ступая по дороге. А ближе к деревне и вовсе очнулся и, громко всхрапывая, живее пошел, заспешил, почуяв желанный и скорый отдых.
И Степана будто знобящим ветерком обдало — такое чувство было, словно уехал он из деревни не утром сегодня, а давным-давно, и теперь возвращался, не зная, как встретят его и как он сам будет держаться, чтобы не ударить в грязь лицом.
Деревня приблизилась, надвинулась как-то разом, слепо чернея крышами. Собаки встретили и проводили подводу до самого переулка дружным заливистым лаем. Потом, как по команде, смолкли и отстали. И Степан прямо перед собой, слева, увидел огонек: светилось окно учительницы. Степан облегченно вздохнул: значит, все в порядке! И, не слезая С саней, долго смотрел на притягивающе ровный, не убывающий свет в окне, единственном во всем селе, а может, и во всем мире в этот поздний час. «Зайти теперь или отложить до завтра? — заколебался Степан, потрогав рукой лежавший в передке мешок с подарками. — А вдруг Татьяна Николаевна ждет? Может, потому и свет…»
Степан, больше не раздумывая и не сомневаясь, соскочил с возка, привернул коня, намотав вожжи на конец оглобли, подхватил мешок и зашагал прямо по насту… Остановился на крыльце, выравнивая дыхание. И в какой-то миг снова заколебался, чуть было не пошел на попятную. И тогда он, как бы отрезая себе путь к отступлению, осторожно и коротко постучал в дверь. Подождал немного и постучал посильнее. Неподалеку, на задах, опять всполошились, залаяли собаки. И в тот же миг за дверью, в сенях, раздался голос: