Переворот
Шрифт:
— Дак и не воюй, коли неохота.
— Как это не воюй, как это неохота? Да ты што, паря!
— Сгинем зазря — вот што.
— Как это зазря? Ты, паря, голову нам не морочь.
— Так и зазря: вон отец мой и дядька, младший отцов брат, головы поскладали на японской, другой дядька сгинул на германской… А за что? Теперь вот наш черед. А я не хочу… не желаю не за понюх табаку гибнуть, детей сиротить, жинку вдовой оставлять. Не хочу! Это ж не при старом режиме, чтобы силком гнать мужика… Правильно говорит Кержак.
— А кто ж воевать будет,
— Нехай тот и воюет, у кого руки чешутся.
Романюту словно обожгли эти слова. «Смотри-ка, никакой управы на них, — подумал он сердито. — Совсем выпряглись». И понял, что разлагающим и ненужным разговорам этим пора дать укорот.
— Вы это что, о чем это вы? — сдержанно и твердо заговорил, глядя поочередно то на одного, то на другого. — Чего хочу, то и ворочу? Не выйдет. Анархию разводить никто вам не позволит. А всевозможных паникеров и бузотеров Советская власть не потерпит… Все! Кончай перекур! И чтоб разговоров подобных я больше не слышал.
Погода сломалась. Дожди. Мокрядь. Грязи навело — иные улицы и вовсе стали непролазными. Земля не успевала впитывать воду. Бия взбухла, помутнела и вышла из берегов.
Таким вот пасмурно-серым и сырым утром, тридцатого мая, в четверг, произошел случай, как бы замкнувший собою некий круг. Утром, когда сыграли побудку и первый взвод вышел на построение, выяснилось, что нет Кержака. Кинулись туда, сюда — нету. Как сквозь землю провалился. Тогда кто-то вспомнил, что он еще с вечера укладывал мешок. Теперь ни мешка, ни самого Кержака. И стало ясно: ушел. Дезертировал Кержак: «Найду, — решил Романюта. — Достану из-под земли. Вот сволочь, он же больше всех и бузотерил, воду мутил. Не-ет, я должен его найти!»
А найти Кержака большого труда и не составляло: когда вооруженный наряд из трех человек прибыл на вокзал, Кержак сидел как ни в чем не бывало на одной из скамеек, в углу, и грыз сухарь, запивая кипятком. Романюта подошел, остановился и с минуту стоял молча, глядя на него в упор. Кержак невозмутимо продолжал грызть сухарь, отхлебывая из жестяной кружки.
— Хлеб да соль! — со сдержанной яростью сказал Романюта.
Кержак деловито и не спеша ссыпал крошки с ладони в рот, запил остатками кипятка и снизу вверх глянул на подошедших:
— Едим, да свой.
Романюта вспыхнул, будто ему кипятком в лицо плеснули, но опять сдержался и голоса не повысил:
— Своя у тебя только шкура. Куда путь держишь?
— Домой. Куда ж мне еще? В Загайново.
— Значит, в Загайново? — как бы уточнил Романюта. — А потом куда? Дальше-то, говорю, куда направишься?
— Дальше мне итить некуда, — ответил Кержак, и на бледном его лице корявины обозначились еще резче. — Дальше-то Загайнова куда мне… А вам-то чего… чего надо от меня? — вдруг взорвался, еще больше побледнев. Романюта помедлил и сказал:
— Разберемся. А теперь вставай и пошли.
— Никуда я с вами не пойду. Прав таких не имеете…
— Имеем.
— Да не Кержак я, не Кержак, а Самохин… Самохин моя фамилия! — выдохнул он почти шепотом, как-то враз сникая.
— Ладно, — кивнул Романюта. — Разберемся, кто ты есть — Кержак или Самохин. Пошли. Не вынуждай нас применять силу.
Солнце пробилось сквозь толщу облаков, и зыбуче-легкий, мреющий дымок пошел от мокрой, набухшей земли. Но пока добирались до штаба, препровождая беглеца, тучи опять сгрудились, и плотная сумрачная тень легла на дома и улицы. Такой неровной, изменчивой была нынче погода.
В штабе находились в это время Бачурин, Михайлов и Огородников. Романюта доложил все, как было и есть, по порядку. Кержак стоял тут же, у порога, сняв с плеча мешок, но не выпуская его из рук.
— Фамилия? — спросил Бачурин. Кержак поднял голову и посмотрел вопросительно: голос начштаба был холодно-спокойный, жесткий и ничего хорошего не предвещал.
— Самохин… моя фамилия. А Кержак — это прозвище.
— Меня прозвище твое не интересует. Что у тебя в мешке?
— Дык запасная обмундировка: гимнастерка, портянки…
— Запасливый мужик, — усмехнулся Михайлов. — Портянки не забыл прихватить. А куда собрался бежать?
— Домой… в Загайново. Делов ноне много…
— Делов теперь у тебя никаких, — загадочно и жестко, все тем же холодно-спокойным голосом сказал Бачурин и, чуть поморщившись, махнул рукой. — Уведите его с глаз. — И когда Кержак повернулся и, закинув мешок на плечо, шагнул к двери, Бачурин вдогонку ему добавил: — А мешок оставь. Запасная обмундировка тебе больше не понадобится…
Кержак обернулся и удивленно-растерянно посмотрел на Бачурина.
— Оставь, оставь, — жестко повторил начштаба. Кержак неуверенно снял с плеча мешок, привязанный веревкою за углы, и аккуратно положил на стул подле двери. Помедлил, переступая с ноги на ногу, и тихо поинтересовался:
— Чего вы со мной собираетесь делать?
— Расстреляем, — сказал Бачурин. — Чтобы другим неповадно было.
Лицо Кержака передернулось, губы слегка покривились, и он вышел, не сказав больше ни слова и не поверив словам Бачурина. Решили попугать, думал он. Старослужащие говорили, что такое уже было: в деревне Шубинке так же вот мужикам пригрозили, вывели на крутояр, будто бы расстреливать, а после всех и освободили…
Не поверил Кержак и тогда, когда его поставили перед строем и зачитали приговор. Первый взвод был выстроен с подветренной стороны кирпичного склада, за которым С высокого берега виднелась Бия и вся заречная слобода. Кержак стоял в гимнастерке без ремня, чувствуя спиной тепло нагревшихся кирпичей, от реки же тянуло прохладой, и он ощущал ее лицом и грудью, вдыхал глубоко. И думал о том, что впредь будет умнее и не полезет на рожон… «Хватит, помытарили мужика, — думал Кержак, — Теперь, слава богу, не царский режим, приневоливать. У них свое, у меня — свое…»