Пережитое
Шрифт:
Когда вместе с Абрамом мы приехали в Женеву и встретились там с Михаилом Рафаиловичем, он, целуя меня, задал мне вопрос, который меня поразил:
– Володя, почему вы ушли из партии?
Один из руководителей партии социалистов-революционеров, создатель вместе с Григорием Гершуни, ближайшим другом которого он всю жизнь был Боевой Организации, ближайший сподвижник по Боевой Организации Азефа, вдруг задает мне такой вопрос! Но я понял и его вопрос и скрытый в нем упрек: наряду с боевой террористической работой партия не должна забывать свои общеполитические задачи - кроме Боевой Организации есть и широкая работа среди рабочих и крестьянских масс и она важнее террора. Я был занят ею раньше и должен к ней вернуться!
Это я и сделал.
10. НА УКРАИНЕ
Я всегда считал -
В Женеве у постели больного Михаила Рафаиловича мы с Абрамом пробыли недолго - и почти одновременно вернулись в Россию, в Петербург. Абрам - на свою прежнюю работу террориста, я - на новую для меня работу, среди крестьянства. Центральный Комитет командировал меня в качестве своего представителя для наблюдения и руководства крестьянской работой на Украине. Два месяца, проведенные мною здесь, одно из лучших моих воспоминаний революционной работы. Это было как бы лирическим интермеццо или революционной идиллией после предшествовавших и перед последовавшими затем тягостными, полными драматизма и даже трагизма, переживаниями.
Был еще май. Помню, когда уезжал из Петербурга, там была еще "белая ночь" - в эти белые ночи в Петербурге так светло, что можно читать, не зажигая света. Но без "теней" не обходятся и белые ночи... Люди, долго находившиеся под тайным наблюдением, знают это особое ощущение - вы не можете указать ни на одного преследующего вас шпиона, вы никого не замечаете, но постепенно вами овладевает какое-то беспокойство, неуверенность. Мало-помалу каким-то "шестым" чувством вы убеждаетесь, что за вами следят, что вы находитесь под чьим-то прицелом - вас вот-вот схватят... Многие из товарищей мне передавали о таком же ощущении. Именно это я теперь испытывал в Петербурге.
В этом ничего удивительного не было. 27 апреля открылась в Петербурге Государственная Дума. Хотя революционные партии ее и бойкотировали и не приняли участия в выборах, тем не менее в своем огромном большинстве в Государственную Думу прошли в качестве депутатов враждебно настроенные по отношению к правительству лица, немало среди них оказалось и таких, которые были близки к нашей партии ("трудовики").
В стенах Государственной Думы нередко звучали смелые и даже революционные речи - всего революционнее были настроены депутаты от крестьянства, на которых как раз больше всего надеялось правительство. Эти его надежды были выборами совершенно обмануты. Все отчеты о заседаниях Государственной Думы печатались в газетах, настроение в стране подымалось. Наша партия, как и другие революционные партии (большевики и социал-демократы-меньшевики), старались воспользоваться этим - возникали с нашим участием новые газеты, создавались новые издательства народной литературы полуреволюционного характера.
За те десять дней, которые я провел в Петербурге, я видел множество народа, побывал в различных наших партийных организациях, которые там работали. Департамент полиции продолжал свое наблюдение за всеми прослеженными им революционерами и всеми подозрительными адресами. И потому не было ничего удивительного, что, в конце концов, и я был прослежен. Я определенно чувствовал, что попал под наблюдение и теперь старался как можно скорее выскользнуть из опасного Петербурга. Я принял все меры, чтобы незамеченным добраться до Николаевского вокзала и сесть в поезд, отходивший в Москву. Но уверенности, что мне это удалось, у меня не было. Выходя в дороге на различных остановках в буфет на станциях, я в конце концов убедился совершенно определенно, что за мной следят. Установил даже человека, который за мной наблюдал. Это был
Как мне теперь отделаться от своего наблюдателя? В дороге я это обдумал. Со мной был небольшой ручной чемодан. Я перешел в тот вагон, в котором сидел мой наблюдатель. Не обращая на него никакого внимания, я прошел со своим чемоданом мимо него и занял в вагоне место неподалеку, чтобы он видел меня и в особенности мой чемодан. Около самой Москвы, оставив чемодан на месте, я вышел на площадку вагона, когда поезд остановился на небольшой станции.
Я заметил, что мой "рыжий" остался сидеть на своем месте, но осторожно выглядывал из окна, чтобы убедиться, не сойду ли я на этой станции. Я надеялся, что большой уверенности у него в этом не будет, так как мой чемодан оставался в вагоне. И я, действительно, продолжал стоять на площадке вагона, не выходя на станцию. Но когда поезд тронулся, я спустился на ступеньки вагона и, выждав, когда он прибавит хода, соскочил уже на ходу... Я покатился по насыпи, но сейчас же поднялся и, когда поезд уже уходил, выскочил на полотно железной дороги, чтобы меня нельзя было увидеть из окна вагона. И с большим удовлетворением увидал, что поезд уходит все дальше и дальше, все быстрее и быстрее, а кроме меня позади его никого нет! Мой "рыжий" уехал дальше в Москву! Правда, с ним уехал и мой чемодан, но эта потеря была вознаградима. Я так был рад удаче, что начал даже танцевать тут же, на полотне железной дороги. Если бы кто-нибудь со стороны мог меня видеть, он, наверное бы, подумал, что человек сошел с ума!
Маленькая станция, на которой я оказался, была верстах в десяти от Москвы. Недалеко было Петровское-Разумовское, которое я хорошо знал и где жил мой брат с женой. К ним я и направился. Было яркое солнечное утро, в небе пели жаворонки, я шел в высокой густой траве. На душе у меня тоже пели жаворонки! Со смехом я представлял себе, как должен себя чувствовать "рыжий", не дождавшись в вагоне моего возвращения с площадки и какой доклад должен он будет представить по начальству...
Не без труда отыскал я брата - адрес его я знал лишь приблизительно. На мое счастье и он и его жена сидели на террасе дачи. У них я и переночевал и на следующее утро отправился дальше.
Выехал я прямым направлением на Киев. Я никогда раньше не бывал в этом городе - и теперь с любопытством и интересом ходил по его улицам. Мне очень нравилась эта толпа, по южному пестрая и веселая. Нравилась живая и сильно отличающаяся от московской и петербургской речь.
Все здесь были пестро перемешаны - украинцы, евреи, поляки. Это отражалось на всем - на костюмах, на говоре, даже на манерах. Когда я немного обжился в Киеве, мне нравилось приходить по утрам на крутую Прорезную, спускавшуюся к Крещатику - здесь всегда собирались крестьянки из окрестных деревень; они приходили в город продавать молоко, сливки, творог, малину...
Для них это было, по-видимому, не только базаром, но и своего рода клубом - быстрая, мягкая и в то же время гортанная (с придыханием) украинская речь катилась, как круглые камушки. И для своего клуба они, видимо, старательно наряжались - были в ярких расшитых рубашках, с бусами и в лентах - совсем как в опере. Таких - совершенно таких же - я до сих пор видел только в театре, когда смотрел "Наталку-Полтавку" или "Запорожца за Дунаем"...
Тут впервые я услышал тот приятный народный и природный украинский язык, который так мало похож на придуманный и, как будто шутовской язык, каким говорили и говорят сочинившие его украинские - вернее галицийские интеллигенты. А как хорош был казавшийся для Киева широким Крещатик, как хороши были старые киевские соборы и церкви! Какой единственный в своем роде вид открывался сверху из Царского Сада на Днепр и Заднепровье! Если бы я не был москвичом, я хотел бы быть киевлянином...