Перфоматор

Срогович Маша

– Почему? – Не понял Аркадий.

– Потому что нам всем все равно. – Она сказала это так легко и комфортно, как будто вытащила эти слова из своих теплых трикотажных пижамных штанишек.

– Тысяча двести.

– Ладно, ладно, тысяча двести. Может, хотите чаю?

– Что? – Не понял Аркадий. Никто прежде не приглашал его на чай, ему редко кто спасибо-то говорил, к тому же его сильно смущало, что эта маленькая девушка зовет его, совершенно не имея о нем никакого понятия. Он все

больше ощущал ледяное дыхание приготовленной для него ловушки, хотя любопытство отчаянно подталкивало его внутрь.

– Чаю. Я полно всего заказала, поедим вместе.

– У меня заказы, – слова, как камушки выпали отдельно друг от друга.

– Чайку только попьем, боишься? – Сказала она насмешливо, и, не дожидаясь, развернулась и пошла прочь от двери.

Боишься! Вот уж кто-кто, а он мало чего в жизни боится, подумал Аркадий, и кровь неприятно прилила к его холодным щекам. Не глядя, наступая себе на пятки, он снял испорченные реагентами ботинки и пошел за ней по длинному великолепному коридору, не смотря на то, что западня чувствовалась им очевиднее с каждым шагом.

Глава 3

Они вошли в светлую кухню с блестящими столешницами, высоченными шкафами дорогого дерева и раскинувшейся на половину комнаты ослепительно красивой хрустальной люстрой. Во фруктовых корзинах лежали никого не интересующие подгнивающие яблоки, в раковине томилась грязная посуда, очевидно оставленная там не меньше недели назад, от чего во всей комнате чувствовался неприятный кисловатый запах, а на пустом столе зеленела хлебная корзина.

– Располагайся. Будешь чай или, может, хочешь виски?

– Чай, виски – запутался Аркадий.

– Ладно. Значит, чай с виски. Тогда я сейчас принесу его, и сама тоже выпью.

Она исчезла в темном коридоре, а Аркадий, окончательно растерявшись, продолжал стоять посреди кухни.

– Да садись ты, неужели так страшно? Я Маша.

– А – горло Аркадия перехватило – Ркадий.

– Я знаю.

Аркадий, только что справившийся с задачей сесть на стул, снова оторопел и с едва скрываемым ужасом посмотрел на Машу.

– Да я была на твоем спектакле, не парься. Просто узнала твою фотку, когда в программе прислали, что курьер Аркадий уже в пути. Вот я и подумала, что было бы круто с тобой пообщаться, ты же, вроде, нормальный парень, против системы, топишь за честность там и все такое. – Пока говорила, она разливала дорогущий японский виски, доставала контейнеры с едой, поджигала индийские ароматические палочки, пронося тлеющий сандал по всей кухонной площади.

Мало-помалу Аркадий успокаивался, хотя так и не мог почувствовать привычную уверенность, он пил большими глотками, подливал себе и совсем скоро опьянел,

и вся эта роскошь, продолжавшая наводить на него страх, угрожающе раскачиваясь, повисла между полом и потолком. Маша рассказала, что ее родители, оба профессоры, уже месяц как уехали в Израиль, а она осталась, потому что не могла бросить университет, что все ее однокашники – филологи придерживаются тех же взглядов, что и Аркадий, что они даже выходили на митинги, пикеты, что один ее друг даже сделал оскорбительную для государства татуировку, а она приклеила на окно кабинета психологии репродукцию знаменитой картины Верещагина. Она говорила, что спектакль Аркадия потряс ее, что только так и можно доносить свою мысль и только так можно, наконец, пробудить, растормошить людей, что именно спектакль вдохновил ее на Верещагина, но что этого ничтожно мало и она, Маша, чувствует, что может сделать гораздо больше.

Аркадий ковырял пластмассовой вилкой слипшуюся лапшу и по его телу разливались приятные теплые японские волны. Он совершенно обмяк, утопая в лестных отзывах, которые щедро раздавала ему эта странная красивая профессорская дочка, и он, густо покрытый этой сладкой глазурью, растекался на дорогом дубовом стуле. Он рассматривал ее разбросанные по плечам волосы, мягкие складки модного трикотажного костюма, а когда ему становилось совсем неловко, он, уставившись на дорогое дерево стола, почесывал затылок и пространно чему-то усмехался. На ее лицо он почти не смотрел, то ли оттого, что встретившись с ее взглядом, смущение судорогой сводило все его тело, то ли оттого, что им тоталитарно овладевал японский виски. Маша говорила о какой-то коррупции, о преступлениях, о страданиях, обо всем том, о чем Аркадий думал днями напролет, но все это звучало так трогательно и сладко, что смысл ее слов ускользал, проваливался где-то посередине длинного стола. Разговаривая с Никитой или с кем-то из своих прогрессивных коллег, он бы бросился в водоворот всех этих нескончаемо обсуждаемых тем, он был бы остроумен, ироничен, язвителен, трагичен, горяч, но сейчас, слушая знакомые слова, он только потерянно смотрел в тарелку с лапшой, бессмысленно хмыкал чему-то, ища спасения в одном только бокале богатого напитка. Ему казалось, как будто Маша говорит на каком-то неизвестном ему языке, а в его случае это был любой язык кроме русского, и знакомые слова были просто причудливыми совпадениями в звучании, подразумевающие что-то совершенно другое. Телефон его обрывался доведенными до бешенства администраторами ресторанов, операторами службы доставки, но Аркадий только рассеянно смотрел на загорающийся экран, попав в такую ловушку, которой и не мог себе вообразить.

Конец ознакомительного фрагмента.