Персик
Шрифт:
Была ли она готова к такого рода приключению в такой день, как сегодня? Случайный мужчина из бара. Ей стало интересно, сколько же мужчин перебывало у нее дома после сумасшедших веселых ночей, которые заканчивались здесь, на Центральном рынке, в барах, подобных этому. Бренди обжигало горло, слезы жгли глаза. К черту все это, к черту, почему война должна все портить? Почему она должна портить ей жизнь?
Ее глаза встретились с понимающими глазами Энрико Гарсиа, Неожиданно Лоис припомнила случайно услышанный обрывок разговора между ее матерью
— Она такая же, как Эмилия, — говорил он ей. — Ты знаешь, что в Роберто жили два человека, но ты не знаешь и никогда не узнаешь всей правды. Роберто любил тебя, но не допускал в свою другую жизнь. Были соблазны, которым Роберто не мог противостоять…
Дверь с шумом закрылась, и Лоис осталась стоять, пораженная, с приоткрытым ртом, с бьющимся сердцем. Портрет отца, который был у нее перед глазами, сохраненный детской памятью, с фотографий, которые загнулись на концах, — блондин с открытым лицом, голубые глаза полузакрыты под прицелом камеры. А она была такой же, как он. Что это значило? Какая была она? Разве что-нибудь имело значение теперь? В какой-то степени они все были обречены. Она подвинула пустой стакан Энрико Гарсиа.
— Я — Лоис, — сказала она ему, — к вашим услугам.
За разговором они прикончили бренди. Он читал лекции по экономике в Сорбонне и писал о Париже в еженедельной рубрике для испанской газеты. Энрико должен был уехать несколько недель назад, но из-за падения Парижа затянул с отъездом. Из этого получится хороший рассказ, и его газета, так же, как и другие, хорошо заплатит.
— Таким образом, — сказала Лоис, — падение Парижа принесет вам прибыль?
Он пожал плечами.
— Может быть. Но мир должен знать, что происходит, что чувствует Париж в агонии поражения. Такие люди, как я, заполняют пропасть незнания.
Ночь была сине-черной, насыщенной ароматом перезрелых фруктов и гниющих овощей, они шли по улицам рядом с рынком, где она оставила свою машину.
— «Курмон», — сказал он с восхищением. — Великолепная машина!
Лоис молча ехала домой на Иль-Сен-Луи, избегая главных улиц, игнорируя комендантский час, бросая вызов немцам, но улицы были пусты, и их никто не задержал.
Энрико с восхищением отметил безупречный двор и серый каменный особняк.
— Так же, как и машина, — проговорила Лоис, захлопывая дверцу машины, — я ношу имя де Курмон.
— Да, да, — сказал Энрико, поднимаясь за ней по ступенькам. — Как это выгодно.
7
Немецкий комендант поднимался по лестнице отеля «Ля Роз дю Кап», его массивная фигура четко выделялась на фоне золота и голубизны тихого средиземноморского вечера. Леони крепче сжала ручку Пич, ее взгляд, полный дурных предчувствий, встретился с глазами Леоноры.
— Я займусь этим, — прошептала она, — ты не должна говорить с ним до тех пор, пока не обратятся прямо к тебе.
— Но, бабушка…
— Так будет лучше, —
Леонора даже улыбнулась. Леони было шестьдесят два, а выглядела она на пятьдесят. Она была одета в свое любимое желтое льняное платье и чудесные бежевые туфли на высоких каблуках. Сияющий жемчуг, подаренный Джимом, украшал ее красивую шею. Светлые волосы убраны в гладкий пучок, стянутый желтым шелковым бантом. С головы до ног это была шикарная француженка, и любой мужчина, даже враг, нашел бы ее желанной.
— Я предупреждаю тебя, бабушка, если что-то случится, то это будет с тобой, бабушка, не со мной.
— Ш-ш-ш. — Леони выпрямилась, отвела плечи назад, высоко подняла голову, молясь, чтобы не было слышно, как бьется ее сердце.
— Комендант Герхард фон Штайнхольц. — Дородный господин снял фуражку с золотым шитьем и, кланяясь, щелкнул каблуками. — Разрешите сказать, мадам Леони, что я видел вас много раз во времена моей молодости в театрах Мюнхена и Парижа.
— Я всегда рада познакомиться с поклонниками моего творчества, — холодно сказала Леони, — но, боюсь, я не могу сказать того же врагу моей страны.
С великолепной улыбкой комендант пропустил ее реплику.
— Это сложности войны, мадам, ставят нас в такое положение. Но наши личные взгляды остаются прежними. — Он повернулся к Леоноре, элегантно щелкнув каблуками.
— Мадемуазель. — Его бледно-голубые глаза охватили ее с ног до головы.
— Моя внучка, мадемуазель Элеонора де Курмон.
Леонора холодно кивнула, не обращая внимания на его протянутую руку.
— О, да, конечно, де Курмон. Хотя только благодаря удочерению, я правильно понял?
Леонора вспыхнула от гнева.
— Жерар де Курмон — мой отчим, — сказала она, затем замолчала, кусая губы. Черт, он все-таки заставил ее заговорить с ним!
— А эта девочка? — Комендант фон Штайнхольц улыбнулся Пич, и она посмотрела на него со страхом, ослепленная блеском золотого шитья и сиянием медалей.
— Пич де Курмон, — сказала Лерни, — моя младшая внучка.
Фон Штайнхольц погладил Пич по голове болъшой тяжелой рукой, и Пич неуютно поежилась.
— Насколько я понимаю, эта девочка — настоящая де Курмон. — Он нахмурился, увидев стальноекрепление на ножке. — Что случилось с ногой?
— Болезнь, — ответила Леони, — сейчас почти все в порядке.
— У нас есть очень хорошие врачи, мадам Леони. Если можем чем-то помочь, то мы в полном вашем распоряжении.
Ее глаза встретились с бледно-голубыми глазами, фон Штайнхольца.
— Я очень люблю детей, мадам, — тихо сказал он, — у меня трое детей.
— Спасибо, но о ней превосходно заботятся.
— А бабушка — лучшая из докторов. — Пич провела рукой по тому месту на голове, до которого он дотронулся. Его рука была теплой и потной. Ей не понравился этот человек. Крепче взяв Леони за руку, она скрылась от взглядов за бабушку.