Персик
Шрифт:
— И в конце концов, кто вы? — Леони выпрямилась еще больше.
— Я — полковник Николай Облаков, бывший офицер царской армии, принадлежу к одной из самых благородных фамилий в России. — Он ударил себя кулаком в широкую грудь.
— В таком случае вам не нужно жить за счет моей внучки.
— О, бабушка! — Лоис быстро встала перед Николаем. Ее светлые волосы были растрепаны, а на бледном лице остались следы макияжа предыдущего вечера. Розовая ночная рубашка не скрывала худенького тела, Леони с болью заметила припухшие веки и розово-сиреневые круги под глазами. Излишества
— Пожалуйста, бабушка. Подожди меня внизу, — взмолилась Лоис. — Мы сможем поговорить там. Одни.
— Это дом не твоей бабушки, — взорвался Николай. — Ты тратишь не ее деньги. Кого она интересует?
— Николай, подожди, пожалуйста, только разреши мне поговорить с бабушкой наедине. Все будет в порядке, я обещаю тебе.
— Это зашло слишком далеко, — со злостью вскричала Леони. — Только взгляни на себя, Лоис. Посмотри на дом! У тебя есть стыд? Это дом твоего отца — и здесь ты спишь с этим… этим проходимцем!
С яростным ревом Николай тряс Леони за плечи. Лоис с визгом бросилась на него, царапая ему лицо длинными красными ногтями.
— Ты, животное! Не смей дотрагиваться до нее.
Николай дотронулся до лица, затем взглянул на кровь на пальцах. Вскинув руку, он резко ударил Лоис, и, качнувшись, она упала на пол.
— Так поступают со шлюхами в моей стране, — сказал он Леони, одергивая халат.
— Я знаю, что некоторые моменты вашей жизни могли бы очень заинтересовать полицию, — сказала Леони, берясь за телефон. — Я звоню в полицию, чтобы вас выдворили из этого дома, и если будет нужно, я получу судебный ордер, чтобы вы никогда больше не видели Лоис. Если вы осмелитесь подойти близко к ней или к этому дому еще раз, полковник Николай, вы окажетесь на скамье подсудимых.
— Я не собираюсь оставаться здесь ни минуты, — сказал Николай, осознавая свое поражение. — Это место — грязная дыра. — Отшвырнув пустую бутылку с пути, он направился в спальню. — Она не только проститутка, но и сука тоже.
— Николай, — зарыдала Лоис, — подожди… пожалуйста… подожди.
— Лоис! — Лед звенел в голосе Леони. — Пойдем со мной. Я хочу, чтобы ты взглянула на себя в зеркало.
Они подошли к большому изогнутому зеркалу над камином. — Теперь скажи мне, что ты видишь?
Щелкой опухшего синего глаза Лоис пристально посмотрела на свое отражение. Кровь сочилась из уголка губ, заливая размазанную губную помаду, левая сторона лица опухла. Ее светлые волосы спутались, а ночная рубашка была в пятнах крови.
— Ну? — строго сказала Леони. — Ты видишь суку, Лоис? Или, может, проститутку? Тогда Николай прав. Лоис вздрогнула.
— Нет, нет, бабушка, все было не так…
— Тогда почему ты выглядишь именно так? Или это опять твоя игра?
— Я люблю Николая, бабушка, — пробормотала она. Ошеломленная Леони пристально посмотрела на внучку.
— Это правда? — прошептала она.
— Вот видите? — Николай, одетый в безупречный темный костюм, повязывал шелковый галстук на чистую крахмальную рубашку. — Она любит меня. Я говорил вам это. Она не сможет жить без того, что только я один, как она утверждает, могу делать для нее…
Лоис посмотрела на отражение Николая
— Пожалуйста, дай знать служанке, куда тебе прислать вещи, Николай, — холодно сказала она. — И пожалуйста, никогда не приходи в этот дом.
Маленькая горничная быстро отскочила от двери, которую распахнул Николай.
— Моя дорогая Лоис, — сказал он, осматривая ее с головы до ног, — мне незачем больше видеть тебя.
Леони и Лоис молча ждали, пока не услышали, как хлопнули тяжелые двойные двери, и, вся дрожа, Лоис упала в шезлонг.
— О, бабушка, бабушка! — рыдала она. — Что я наделала! Прости меня, я не думала, что все так получится… Так или иначе, все это становилось все ужаснее и ужаснее…
Обняв внучку, Леони нежными пальцами откинула назад ее светлые волосы, так, как она делала, когда Лоис была ребенком.
— Это ошибка, просто глупая ошибка, — успокаивающе шептала она.
— Но что я буду делать, бабушка? — прошептала Лоис, как обиженный ребенок.
— Я увезу тебя домой, во Флориду, дорогая, к маме и отцу, — твердо сказала Леони. — И к Пич. Может быть, твоя маленькая сестренка — это то, что тебе нужно, чтобы прийти в себя.
4
Ноэль Мэддокс для своих семи лет был мал ростом, намного меньше, чем его лучший друг Робинсон. Конечно, Люк достаточно взрослый — ему десять. У него была копна рыжих волос и круглые голубые глаза, невинное выражение которых всегда и у всех вызывало улыбку. Люк безнаказанно вытворял все, что хотел. Он мог украсть лишний кусок хлеба, когда был голоден, а однажды, скучая во время посещения приюта городскими властями и высматривая, что плохо лежит, он даже стащил большой кусок торта — с розовой, белой и желтой кремовой прослойкой. Конечно, Люк поделился с ним не ровно пополам, но Ноэль и не рассчитывал на это. Торт был вкуснее всех тортов в мире, отчасти из-за того, что дети в Мэддокском благотворительном приюте не часто ели такое, но в основном, потому, что это именно Люк угостил его.
Ноэль, ожидая Люка, сидел на жесткой деревянной скамейке за дверью кабинета миссис Гренфелл. Его густые, черные волосы были коротко острижены (так старшая надзирательница боролась с постоянной угрозой вшей) и открывали его немного вытянутое, ободранное лицо и торчащие уши. Так или иначе, в лице семилетнего Ноэля не было ничего детского. Его глубоко посаженные серые глаза были почти бесцветны, а губы растрескались от ветра, гулявшего по бесконечным плоским равнинам вокруг приземистых квадратных домов приюта. Худенькое, почти бесплотное тело Ноэля съежилось под линялым голубым комбинезоном, и когда он сидел на скамейке, его ноги болтались над сияющим линолеумом пола. А волосы Люка не были острижены, потому что старшая надзирательница сказала, что у него никогда не было вшей. Она не знала, как ему это удалось, и считала, что его охраняют ангелы! Ноэль тоже так считал.