Перст судьбы
Шрифт:
— Вон валяется! — Стейн кивнул на его шапку, не зная, то ли ругаться, то ли смеяться. — Кроме головы, все цело? Стоять можешь?
Стоять Эльвир мог. Когда его поставили на ноги, он поднял обрывки шапки и уставился на них, прислонясь к ели.
— Стой здесь! — У Стейна не было времени ждать, пока обалдевший норвежец придет в себя, да и рогатина его лежала сломанная. — Торвид, пошли!
— Я с вами! — За ними торопился Бежан, путаясь в полах слишком длинного поношенного кожуха, оставшегося, похоже, еще от деда. — За Витошкой Будец присмотрит.
Все прочие уже преследовали медведя, и трое отставших
Селяня шел первым, внимательно наблюдая, не свернет ли медвежий след в сторону. За ним пробирались Радобож, потом Смолян, потом Торвид и Стейн, а за ними Бежан. Остальных Селяня послал в обход — Пето повел их к другому спуску на лед озера, по которому медведь мог бы вовсе уйти и затеряться в лесах. Старые следы показывали, что зверь пользовался и этим спуском и проложил там борозду в снегу, облегчавшую передвижение. Вероятно, туда медведь и направлялся, и Селяня велел парням устроить засаду возле спуска. Несколько раз на снегу попадались свежие пятна крови, но, судя по ним, рана была не особенно велика и не сильно мешала зверю.
Стейн внимательно оглядывался, пробираясь вслед за Смоляном. Он знал, что медведь хитер и любит путать след, хотя ему самому еще не приходилось с этим сталкиваться. Несколько человек, прошедших впереди, проложили на снегу почти что дорогу, но все же он уже устал и разгорячился, как и все остальные. Но азарт гнал его вперед, глаза жадно выискивали среди белого снега, темных еловых стволов, черных ветвей и зеленой хвои бурую шевелящуюся тушу врага. С ветром не повезло — он дул в спину, поэтому собаки не могли заранее учуять зверя, а вот он их отлично мог.
И вдруг что-то случилось — сзади. Стейн не успел осознать, то ли звук услышал, то ли его толкнули, но понял одно — за спиной что-то происходит. Уперевшись рогатиной в снег для устойчивости, он развернулся… и увидел ту самую бурую тушу, которую выискивал впереди: голову с широко расставленными ушами, горбатую спину… А из-под туши виднелся затылок с рассыпанными русыми волосами; выброшенная вперед рука без рукавицы, покрасневшая от холода, последним напрасным усилием сжалась в кулак, загребая пальцами снег.
Стейн увидел все это до малейших мелочей — царапину на костяшке пальца, серый край рукава, снежинки в слипшихся, давно не мытых волосах, каждую шерстинку на загривке зверя. Он только не успел осознать, что все это значит, а ноги уже нашли опору, руки поудобнее перехватили рогатину, и он изо всей силы ударил зверя. Метил в шею, но попал в плечо. Зверь заревел, поднялся на задние лапы; невиданная сила вырвала рогатину из рук Стейна, а сам он отшатнулся назад — отскочить не позволял снег. На расстоянии чуть больше вытянутой руки от него стоял оживший ужас — медведь выше человека
Остальные тоже заметили, что происходит, и успели вернуться. Смолян по своему следу, отпихнув с дороги Стейна, а Радобож и Селяня по бокам — им пришлось лезть по колено в нетронутом снегу, и поэтому они немного отстали. Но рогатина Смоляна, вонзившись зверю в грудь, задержала его на необходимые мгновения. Косолапый, продолжая оглушительно реветь, нажал, навалился, клинок погрузился в тушу до самого перекрестья, Смолян под напором отклонился назад и наткнулся на Стейна, а тот, уже опомнившись, поддержал Смоляна и не дал упасть. И в это время Селяня и Радобож вонзили сразу две рогатины в бока медведя. Он еще раз взревел, дернулся вверх, будто хотел подпрыгнуть, но все четверо поднажали, и туша опрокинулась на спину. Стейн, выскочив из-за Смоляна, подобрался к упавшему зверю и стал бить топором по шее и по морде, пока рев не прекратился. Ему казалось, что потребовалось очень много времени.
Но вот медведь затих. Селяня первым вытащил рогатину, махнул двоим другим, которые так и стояли, пригвоздив зверя к затоптанному снегу. Радобож не сразу освободил оружие — клинок застрял в ребрах, да так плотно, что пришлось помогать топором. Но теперь, несмотря на вошедшую в предания живучесть оборотней, медведь был мертв.
Ловцы так и сели прямо на снег, не выпуская, однако, рогатины из рук и не сводя со зверя глаз — а вдруг только притворяется? От разгоряченных парней валил пар, никто пока не вспоминал о потерянных шапках и оброненных рукавицах.
— Шкуру-то как попортили, — наконец выдохнул Смолян.
— А он у нас троих попортил, — бросил Селяня, обернувшись к лежащему на снегу Бежану. Торвид, стоявший там на коленях, поднял глаза и покачал головой. Все было ясно. — Одного — насовсем.
Прочие, оставив медведя, подтянулись к телу. Хитрая зверюга все же сделала петлю, вернулась к своему следу и там залегла. Но то ли медведь успел в самый последний миг, то ли ему тоже надо было отдышаться — он пропустил пятерых и набросился на шестого, шедшего последним. Обрушившись на спину Бежана, он опрокинул того, подмял под себя и перекусил шейные позвонки. Что-то делать было бессмысленно — парень погиб мгновенно. Так они и лежали в трех шагах один от другого — медведь-обротень с острова Йуури и его последняя жертва.
Глава 7
Всего жертв оказалось даже больше, чем раньше думали. Когда, преодолев ужас и отвращение, Селяня заглянул в старую избу, там, кроме копыт, оставшихся от лося, обнаружился полусъеденный человеческий труп. Вот почему медведь в эти ночи не выходил на промысел к Юрканне — нашел добычу в другом месте. От человека уцелело так мало, что ни Пето, ни Лохи, подошедший позже, его не узнали. Сказали только, что это мужчина-чудин, видимо, одинокий охотник. Его вещи остались в лесу, там, где медведь напал на него и начал есть, и на теле сохранилось лишь несколько обрывков некрашеной шерстяной рубахи и волчьего кожуха.