Перстень Дарины
Шрифт:
Перед отъездом Лукьян Всеславич поручил Мартыну купить мужское монашеское платье, которое могло бы быть впору Дарине. На удивленный вопрос жены он пояснил, что в столь неспокойное время женщине иногда лучше путешествовать не в женской одежде, а под видом монаха. Впрочем, он тут же заметил, что до переодевания дело вряд ли дойдет.
Присутствие рассудительного Мартына придавало Дарине уверенности. К тому же друг Антона был молод, скромного происхождения, и рядом с ним она не испытывала робости, как перед своим почтенным мужем-воеводой.
Лукьян и Прокопий сказали, что при хорошей погоде дорога займет не более пяти
— Кто это там? — удивилась Дарина.
— Татары, — мрачно ответил Лукьян.
— Так близко?.. — ужаснулась она.
— Должно быть, это сам Бурундай расположился здесь лагерем, — заметил Прокопий. — Похоже, он, как и мы, идет в сторону Шумска. Но он же не собирается воевать с русичами, а идет на поляков.
Дарине показалось, что этими словами Прокопий пытается успокоить не только своих спутников, но и самого себя.
— Не знаю, на кого идет Бурундай, но нам теперь дорога в Шумск закрыта, — твердо заявил Лукьян. — Повернем на север и будем добираться до Владимира через Острог и Дубен.
Дальнейший путь был отравлен для Дарины тревогой и страхом. Она видела, что не только ей, но и бывалым ратникам-воеводам становится не по себе, когда они издали слышат ржание коней или чуют запах костра. В такие минуты воины зорко всматривались вдаль — не покажется ли на горизонте отряд зловещих всадников на низкорослых и быстроногих монгольских лошадях, не мелькнет ли хвостатое знамя кровавого цвета, не запестреют ли шатры кочевого лагеря.
Чтобы отвлечь молодую боярыню от мрачных мыслей, Лукьян и Прокопий в дороге рассказывали ей историю князей Романовичей, Даниила и Василька, которые, в малолетстве лишившись отца, росли среди боярской смуты, познали и предательство союзников, и горький хлеб изгнания. Бояре, не раз приводившие в Галич то северских князей, то венгров и поляков, были в конце концов усмирены возмужавшими Романовичами. Даниилу понадобилось сорок лет, чтобы вернуть владения своего отца, но и после он не знал покоя, защищая от татарского гнета родные земли. И во всех делах, во всех походах рядом с ним был младший брат Василько. Редкая дружба двух князей-братьев позволила Галицко-Волынскому княжеству избежать междоусобиц и укрепиться.
— Если уж невозможно все русские княжества объединить и уберечь от поганых, так пусть хоть наше сохранит свои вольности под могучей рукой Даниила, — сказал Прокопий.
— Дай-то Бог, — вздохнул Лукьян, с тревогой поглядывая в южную сторону.
— А почему христианские государи запада не помогут русичам? — простодушно спросила Дарина. — Ведь татары — общий враг.
— Среди западных государей тоже нет единства, — пояснил Лукьян. — Тамошние князья разделились на гибеллинов — сторонников императора и гвельфов — сторонников Папы Римского. Император одно время даже
— Да ведь и русские княжества не хотят объединяться, — сказал Прокопий. — Сейчас не то, что при Владимире Святом и Ярославе Мудром. Был я в Новгороде, Минске и Гродно, — всюду люди требуют от своих князей жить не вкупе с другими, а отдельно. Видно, для Руси настало время всеобщего разъединения.
— Потому орда и чувствует себя вольготно, — мрачно заметил Лукьян.
— Странно, какие в мире царят превратности… — внезапно задумалась Дарина. — В иные времена происходит собирание земель, а в иные — разделение. Не об этом ли говорится у святого проповедника: «Время разбрасывать камни, и время собирать камни»?
— Твоя молодая жена рассуждает совсем как философ, — усмехнулся Прокопий.
Лукьян промолчал, только с гордостью взглянул на зардевшуюся Дарину.
А она долго еще раздумывала о законах большого мира, и иногда ей было обидно чувствовать себя в этом мире песчинкой, гонимой ветрами судьбы.
В последний день пути, когда до Владимира-Волынского оставалось уже недалеко, с южной стороны над холмами и перелесками показался черный дым, сразу настороживший спутников Дарины. Увидев, как все повернулись туда, где небо застилалось темным облаком, Дарина испуганно обратилась к мужу:
— Давай не будем сворачивать, Лукьян Всеславич, поедем дальше! Там, наверное, татарский лагерь, а дым — от их костров.
— Нет, это не костры, — покачал головой Лукьян. — Это дым от пожарища.
— В той стороне наша крепость, — заметил Прокопий. — Она недавно построена по приказу князя Даниила. Похоже, там беда.
Воеводы переглянулись и поняли друг друга без слов. Лукьян обратился к жене:
— Вы с Мартыном постойте здесь, а мы пока подъедем к крепости и проверим, что там случилось.
— Нет, я не хочу оставаться! — запротестовала Дарина. — Я тоже поеду с вами! Прошу тебя, Лукьян Всеславич, позволь.
Он вздохнул, хмуро глянул на нее, но потом разрешил. Когда ратники во главе с Прокопием двинулись в сторону крепости, Лукьян отстал и, подъехав поближе к Дарине, вполголоса спросил ее:
— Почему ты так испугалась? Из-за Назара?
— Что?.. — растерялась Дарина. — При чем тут Назар?
— А ты не знала, что он служит в этой крепости?
— Откуда же мне знать? Клянусь тебе, Лукьян Всеславич, я ничего не слышала о Назаре с тех пор, как он уехал. И не спрашивала о нем и… — Дарина хотела добавить: «…и не думала о нем», но это было бы неправдой, и она промолчала, решив не обманывать мужа даже в мелочах.
— Ладно, не клянись, я тебе верю, — пробормотал Лукьян и поехал вперед, к Прокопию.
Сердце Дарины заколотилось от тяжкого предчувствия. Еще не увидев крепости, она уже знала, что там великая беда, и молила Бога о том, чтобы хоть Назар остался жив. Это было главным для Дарины — не потому, что в ее сердце еще теплилось подобие любви к Назару, а потому, что она чувствовала свою невольную вину перед ним и его семьей.
Скоро путникам открьшась гнетущая картина разрушения: все деревянные части маленькой крепости сгорели, а каменные торчали угловатым остовом посреди черной от пепла травы и догорающих головешек. Но самым страшным оказалось множество мертвых тел — окровавленных, изувеченных, обгоревших, — которые путники увидели среди обломков крепости.