Перстень Калиостро
Шрифт:
После ухода милиции и когда увезли труп мужика (забыла сказать, что он был совершенно рыжий, прямо морковного цвета), я на негнущихся ногах спустилась к Тамаре Васильевне за Лешкой. Тамара, увидев меня, только руками всплеснула. Вид у меня был, верно, жуткий, да и чувствовала я себя отвратительно. В голове стучали тысячи отбойных молотков, глаза слезились, к горлу волной подступала тошнота.
«Это от стресса, – твердила Тамара, – выпей чаю, тебе станет легче».
Но мне не хотелось чаю, а хотелось вернуться к себе, открыть все форточки и лечь на диван лицом к стене. Тем не менее
По этому звонку – одновременно неуверенному и хамскому – я сразу узнала своего бывшего мужа. В нем это вылезло с того самого времени, когда у него появилась та баба. Он стал каким-то растерянным, слабым. И словно для того, чтобы компенсировать свою слабость, скрыть ее, он стал ужасно хамить, как будто хамство его могло кого-то ввести в заблуждение…
Мне бы, конечно, не впускать его в дом, но после сегодняшних событий, особенно учитывая найденные мной на полу ключи, я очень хотела взглянуть ему в глаза, прижать его к стенке и добиться правды. Поэтому дверь я открыла.
Мой бывший выглядел отвратительно: плохо выбрит, рубашка несвежая, брюки такие мятые, будто он ночевал на вокзале.
У меня он в таком виде из дому не выходил. В довершение всего этого великолепия от него еще и спиртным попахивало. Пива выпил… У меня он опять-таки себе такого не позволял.
– Чему обязана? – спросила я, демонстративно оглядев гостя с ног до головы. – Или просто соскучился?
– Ишь, размечталась, – рот его расплылся в мерзкой ухмылке, – нужна ты мне! В зеркало на себя посмотри! Я к тебе пришел за своей фамильной вещью, которую ты у больной старухи украла!
Надо сказать, я здорово разозлилась. Я, конечно, ко многому привыкла, жизнь меня приучила не расстраиваться по ерунде, но сегодня мне уже хамства хватило досыта, один Ваня-мент чего стоил. А тут этот подонок смеет еще про старуху выступать. Да я, можно сказать, только и скрашивала последние бабкины дни, а он, сволочь: «украла»!
– Ты, скотина, говори да не заговаривайся! – перешла я на бешеный шепот. – И не ори тут у меня! Ребенок спит, твой, между прочим, ребенок. Или ты уже забыл о его существовании? А насчет зеркала – на себя бы посмотрел! Рожа небритая, рубашка как из помойки! И про воровство – извини, дорогой, не тебе бы говорить!
– Ты на что это намекаешь? – заорал было он, но, покосившись на дверь Лешкиной комнаты, тоже перешел на громкий шепот. – Ты как мне смеешь такое говорить?
– Ты пафоса-то поубавь! – прошипела я, тесня его обратно к дверям. – Не ты ли тут в мое отсутствие по квартире шаришь? И не твой ли дружок здесь сегодня хозяйничал? И не ты ли, друг любезный, его прирезал? Ты не очень-то на меня наезжай. А то я живо в милицию тебя сдам, ты еще Ваню моего знакомого не видел! Хамство быстро с тебя слетит, потому что тебе до Вани еще расти и расти!
Услышав мою тираду, бывшенький явно растерялся.
– Какой еще Ваня? Какая милиция?
Я, развивая успех, прижала его вплотную к двери и прямо в ухо зашипела:
– И не делай вид, будто ничего не знаешь! Сегодня у меня в квартире какой-то взломщик хозяйничал, и с ним еще кто-то был. Я думаю, что ты, больше некому, и потом ты дружка своего прирезал прямо здесь, в коридоре! Милиция недавно только уехала, того рыжего увезли, а тут ты являешься. Верно говорят, что убийцу тянет на место преступления.
Он, чувствую, снова наливается хамством, как клоп кровью, и опять начинает меня от двери теснить:
– Ты меня к этим делам не припутывай! Я про все твои штучки знать ничего не знаю! Сама небось какого-нибудь уголовника привела, а теперь на меня вешаешь? Не выйдет! Я у тебя месяц не был, а уж сегодня-то и говорить нечего!
– Не был? – говорю. – Да ты здесь уже два раза без меня хозяйничал – в прошлый четверг точно был. Думаешь, я совсем дура, не пойму, что в доме без меня кто-то был. И кроме тебя некому!
– Да как я к тебе попасть мог? У меня и ключей нет, ты же сама у меня их забрала!
Как он про ключи сказал, я уж совсем рассвирепела: ключи от моей квартиры, похоже, у каждой второй сволочи есть. Правда, те ключи, что я днем нашла, были не мужнины, но злости моей не убавилось, и я снова оттеснила его к двери.
– Я-то у тебя ключи забрала, да ты-то, сокол ясный, новые себе сделал, это как пить дать! И можешь мне мозги не пудрить, все равно не поверю, что ты у меня не был! И до сегодняшнего дня был, и сегодня этого рыжего ты убил! И если сейчас немедленно не уберешься, и если посмеешь еще надоедать и жизнь портить, которую ты уже и так раз и навсегда мне испортил, так я тебя, не задумываясь, милиции сдам!
А он вдруг спрашивает каким-то странным голосом:
– Рыжего? Какого рыжего?
– Что? – Я в запале не сразу поняла, о чем он спрашивает. – А, этот рыжий, которого сегодня в моей квартире угробили, морковного цвета, с наколкой на руке…
– Якорь? – переспросил муженек и, видимо, тут же пожалел о том, что у него вырвалось, да слово-то не воробей.
– А, – я даже обрадовалась, – значит, знаешь ты этого взломщика? А только что отпирался.
– Да никого я не знаю! У каждого второго уголовника якорь на руке наколот!
Я вижу, что он очень забеспокоился, сам уже к двери отступает и явно готов убраться вон из моей квартиры. Я, чтобы закрепить победу, его добиваю:
– Думаешь, так я тебе и поверила? Я же вижу, как ты в лице переменился. И про якорь ты наверняка знал! А ну выкладывай, кто такой тот мужик? Наверняка ты этого рыжего знаешь! Если даже не ты убил, то наверняка ты его подослал! Или краля твоя ненаглядная!
Чувствую, что попала в точку: он завертелся как уж на сковородке и скорее за дверь. А я, честно говоря, за этот день уже так устала – мало мне незнакомого трупа в собственной квартире, так извольте еще получить полноценный скандальчик с бывшим мужем! – так устала, что преследовать отступающего противника не было никаких сил, и я только мечтала дотащиться до постели и хоть ненадолго забыть обо всех своих неприятностях. Однако сон не шел.