Перстень старой колдуньи
Шрифт:
Глумливая сладенькая ухмылка отразилась на его круглой физиономии. Никита с трудом удержался, чтоб не вмазать по ней изо всей силы, но сдержался. Еще не время. Каждый ответит за все. Но теперь эти ребята нужны ему не врагами - союзниками. А там посмотрим, чего они стоят... Что кроется за их выходками - простая мальчишечья дурь и бравада или у них и впрямь за душой нет ничего святого...
– Слышь, Покер, - Никита переминался с ноги на ногу, - морозец наконец-то давал себя знать, - а не слышно... отчего её мать умерла?
–
– Ты дурак - мы ж соседи! Меня родители попросили: узнай, мол, все про соседей, кто, да что... Ну, а мне чего - мне не трудно...
– А, ну да - вы ж как раз над Волошиными...
– успокоился Покер.
– Мать ее? Не, не знаю отчего она умерла... вроде ни от чего.
Он хлюпнул носом, утер его рукавом и уставился на Никиту прозрачными сизыми глазами.
– Как это?
– опешил тот.
– А так! Просто болела, болела, из дому не выходила. И это... потом умерла. Да, вроде она ничем особенным-то и не болела. Рака, там, или какого-нибудь инфаркта или воспаления легких у неё не было. Так, по крайней мере, говорят.
– Ясненько...
– отвернулся Никита. Этот парень начал его утомлять. Слышь, а она молодая была?
– Кто? Генькина мама? Ясно, молодая. То есть, конечно - ну сам понимаешь... для нас-то просто старуха! Ну, ей лет тридцать пять было наверное.
– Понятно, - кивнул Никита и поежился.
– Слушай, мороз до костей пробирает, так я, пожалуй, пойду.
– Ну, давай, - степенно промычал Покер.
– Так ты кассету ту не забудь. Ага?
– Ага, принесу.
Он поднял воротник и вприпрыжку направился к дому.
Взбежав по ступенькам на шестой этаж, - лифта ждать терпения не хватило, - Кит нажал кнопку звонка у знакомой двери. Ему открыла легонькая голубенькая старушка - её вены были почти прозрачными и казалось, что там течет голубая кровь.
– А-а-а, молодой человек!
– улыбнулась она ему как старому знакомому.
– А Женечки нету. Но, я думаю, что она скоро придет. Не желаете ли подождать её у меня?
– Ой, спасибо большое!
– растерялся Никита.
– Но это наверное неудобно...
– Что вы, что вы!
– замахала руками, похожими на птичьи лапки, старушка.
– Это более, чем удобно. И мне, старухе, будет повеселей. Да вы проходите, проходите...
Она провела его в свою комнату, предложила раздеться. Шаркая войлочными тапочками, ушла на кухню и вскоре вернулась, неся в руках горячий эмалированный чайник.
– Сейчас мы с вами чайку попьем, - хлопотала она возле стола, покрытого белоснежной скатертью ручной вязки.
– Знаете, мне как-то неудобно, - мялся в кресле Никита.
– Знал бы - к чаю бы чего-нибудь взял.
– Это пустое, молодой человек, - пропела старушка.
– Главное, вы в тепле и покое
– А откуда вы знаете? Что... вам Ева сказала?
– Хм, Ева... Женечка! Она, она, душечка! А вы зовите меня Марией Михайловной. А лучше бабушкой Машей, хорошо?
Никита сразу размяк - ОНА сообщила соседке его имя. И хоть в этом не было ничего такого особенного, все же ему было ужасно приятно...
Глава 7
БАБУШКА МАША
Как спокойно и хорошо было у Марии Михайловны! Никита чувствовал себя здесь как дома. Точно она была его родной бабушкой...
У Никиты не было ни бабушек, ни дедушек - то есть, были, конечно, но он их не помнил. Деды не вернулись с войны, папина мама - Агриппина Васильевна - погибла в блокаду, а мамина - Антонина Петровна - жила со своей старшей дочерью - маминой сестрой Тасей - на Волге, в Саратове. И не баловала Ольгу визитами - говорила, что Москву не любит, мол, она сумасшедшая! Ольга навещала её, но редко, а Никиту брала с собой всего дважды: когда ему было пять и восемь лет.
Потому-то так и случилось, что парень не знал, что такое бабушкины ласка и баловство - его не лелеяли ревматические старушечьи руки, которые одни могут подарить ни с чем не сравнимое ощущение заботы и защищенности. У его детства не было хранительницы, не было берегини... И может быть, это неясное чувство обделенности, стало для него явным здесь, в комнате этой ласковой незнакомой старушки.
И он подумал: а как же Ева? Ведь у меня-то и мама и папа, а у нее... А я ещё голову ломаю: чего это она какая-то странная...
"Я стану всем для тебя, моя хорошая! Я стану тебе и матерью, и бабушкой, и отцом... если ты только примешь меня..."
За занавеской, как оказалось, спал Елисей. Мария Михайловна сама кормила его, купала, переодевала, когда Евы не было дома.
– Знаете, мне одной-то так скучно. А со Слоником веселей! И потому только в радость, когда Женечка его тут оставляет ...
Никита отдернул занавеску, свет от настольной лампы упал на бледненькое мальчишеское лицо... ротик был полуоткрыт, нескольких передних зубов не хватало - ещё не выросли.
– Намучился, миленький, - прошептала Мария Михайловна.
– Как ручка-то у него болела! Но Женечка быстро её вылечила - она в этом деле большая искусница.
Никита осторожно задернул занавеску.
– Бабушка Маша... а как Ева... то есть, Женя, этому научилась?
– А ты сам у неё спроси, Никитушка. Она тебе и ответит, - улыбнулась старушка, отводя взгляд.
Нет, определенно она что-то знала, но говорить не хотела. То ли боялась чего-то, то ли слово дала... Но он с этим со всем разберется только вот дождется ее...