Перстень Тота
Шрифт:
Странный звук больше не повторялся, и Смит уже принялся было, снова за работу, когда в ночной тишине раздался хриплый крик, вернее, вопль — зов до смерти испуганного, не владеющего собой человека. Смит вскочил на ноги и уронил книгу. Он был не робкого десятка, но в этом внезапном крике ужаса прозвучало такое, что кровь у него застыла в жилах и по спине побежали мурашки. Крик прозвучал в таком месте и в такой час, что на ум ему пришли тысячи самых невероятных предположений. Броситься вниз или же подождать? Как истый англичанин, Смит терпеть не мог оказываться в глупом положении, а соседа своего он знал так мало, что вмешаться в
— Бегите скорее вниз! — задыхаясь, крикнул он. — Беллингему плохо.
Аберкромб Смит бросился следом за Ли по лестнице в гостиную, расположенную под его гостиной, однако как ни был он озабочен случившимся, переступив порог, он невольно с удивлением оглядел ее. Такой комнаты он еще никогда не видывал — она скорее напоминала музей. Стены и потолок ее сплошь покрывали сотни разнообразных диковинок из Египта и других восточных стран. Высокие угловатые фигуры с ношей или оружием в руках шествовали вокруг комнаты, напоминая нелепый фриз. Выше располагались изваяния с головой быка, аиста, кошки, совы и среди них, увенчанные змеями, владыки с миндалевидными глазами, а также странные, похожие на скарабеев божества, вырезанные из голубой египетской ляпис-лазури. Из каждой ниши, с каждой полки смотрели Гор, Изида и Озирис, а под потолком, разинув пасть, висел в двойной петле истинный сын древнего Нила- громадный крокодил.
В центре этой необычайной комнаты стоял большой квадратный стол, заваленный бумагами, склянками и высушенными листьями какого-то красивого, похожего на пальму растения. Все это было сдвинуто в кучу, чтобы освободить место для деревянного футляра мумии, который отодвинули от стены — около нее было пустое пространство — и поставили на стол. Сама мумия — страшная, черная и высохшая, похожая на сучковатую обуглившуюся головешку, была наполовину вынута из футляра, напоминавшая птичью лапу рука лежала на столе. К футляру был прислонен древний, пожелтевший свиток папируса, и перед всем этим сидел в деревянном кресле хозяин комнаты. Голова его была откинута, полный ужаса взгляд широко открытых глаз прикован к висящему под потолком крокодилу, синие, толстые губы при каждом выдохе с шумом выпячивались.
— Боже мой! Он умирает! — в отчаянии крикнул Монкхауз Ли. Ли был стройный, красивый юноша, темноглазый и смуглый, больше похожий на испанца, чем на англичанина, и присущая ему кельтская живость резко контрастировала с саксонской флегматичностью Аберкромба Смита.
— По-моему, это всего лишь обморок, — сказал студент-медик. — Помогите-ка мне. Берите за ноги. Теперь положим его на диван. Можете вы скинуть на пол все эти чертовы деревяшки? Ну и кавардак! Сейчас расстегнем ему воротник, дадим воды, и он очнется. Чем он тут занимался?
— Не знаю. Я услышал его крики. Прибежал к нему. Мы ведь близко знакомы. Очень любезно с вашей стороны, что вы спустились к нему.
— Сердце стучит, словно кастаньеты, — сказал Смит, положив руку ра грудь Беллингема. — По-моему, что-то его до смерти напугало. Облейте его водой. Ну и лицо же у него!
И действительно, странное лицо Беллингема казалось необычайно отталкивающим,ибо цвет и черты его были совершенно противоестественными. Оно было белым, но то не была обычная при испуге бледность,
— Что же, черт побери, могло его так напугать? — спросил он.
— Мумия.
— Мумия? Как так?
— Не знаю. Она отвратительная, и в ней есть что-то жуткое. Хоть бы он с ней расстался! Уже второй раз пугает меня. Прошлой зимой случилось то же самое. Я застал его в таком же состоянии- и тогда перед ним была эта мерзкая штука.
— Но зачем же ему эта мумия?
— Видите ли, он человек с причудами. Это его страсть. О таких вещах он в Англии знает больше всех. Да только, по-моему, лучше бы ему не знать! Ах, он, кажется, начинает приходить в себя!
На мертвенно бледных щеках Беллингема стали медленно проступать живые краски, и веки его дрогнули, как вздрагивает парус при первом порыве ветра. Он сжал и разжал кулаки, со свистом втянул сквозь зубы воздух, затем резко вскинул голову и уже осмысленно оглядел комнату. Когда взгляд его упал на мумию, он вскочил, схватил свиток папируса, сунул его в ящий стола, запер на ключ и, пошатываясь, побрел назад к дивану.
— Что сдунилось? Что вам тут надо?
— Ты кричал и поднял ужасный тарарам, — ответил Монкхауз Ли. — Если б не пришел наш верхний сосед, не знаю, что бы я один стал с тобой делать.
— Ах, так это Аберкромб Смит! — сказал Беллингем, глядя на Смита. — Очень любезно, что вы пришли. Какой же я дурак! О, Господи, какой дурак!
Он закрыл лицо руками и разразился истерическим смехом.
— Послушайте! Перестаньте!- закричал Смит, грубо тряся Беллингема за плечо.- Нервы у вас совсем расшатались, вы должны прекратить, эти ночные развлечения с мумией, не то совсем рехнетесь. Вы и так уже на цределе.
— Интересно,- начал Беллингем,- сохранили бы вы на моем месте хоть столько хладнокровия, если бы…
— Что?
— Да так, ничего. Просто интересно, смогли бы вы без ущерба для своей нервной системы просидеть целую ночь наедине с мумией. Но вы, конечно, правы. Пожалуй, я действительно за последнее время подверг свои нервы слишком тяжким испытаниям. Но теперь уже все в порядке. Только не уходите. Побудьте здесь несколько минут, пока я совсем не приду в себя.
— В комнате очень душно, — заметил Ли и, распахнув окно, впустил свежий ночной воздух.
— Это бальзамическая смола, — сказал Беллингем.
Он взял со стола один из сухих листьев и подержал его над лампой — лист затрещал, взвилось кольцо густого дыма, и комнату наполнил острый, едкий запах.
— Это священное растение- растение жрецов,- объяснил Беллингем.- Вы, Смит, хоть немного знакомы с восточными языками?
— Совсем не знаком. Ни слова не знаю.
Услыхав это, египтолог, казалось, почувствовал облегчение.
— Между прочим, — продолжал он, — после того, как вы прибежали, сколько я еще пробыл в обмороке?
— Не долго. Минут пять.