Первое имя
Шрифт:
— Пустая это правда, глупая! — прикрикнул отец, — Вбил себе в голову, что твой батька какой-то особенный, не понимаешь, что на каждого мастера очень свободно может еще лучший мастер найтись.
«Не найдется лучшего мастера, не страшно!» — мысленно ответил Паня.
Отец закурил, встал, медленно пошел к боковым воротам сада; Паня побрел вслед за ним.
Лишь у самых ворот Григорий Васильевич задержался.
— Ну, вот что… — сказал он, все еще сердясь. — Правильно угостили тебя ребята полешком по орешку. Понятно, почему ты пятерок захотел: гордость свою оправдать собрался — мол, ты такой же, как твой батька… Радости
Паня наклонил голову.
— Так! — Григорий Васильевич взял его за плечо. — Учись, да не только о себе думай. Вадик тоже на ученье не очень резвый. Не отстанет он от тебя?
Паня усмехнулся:
— Не знаю… Он же совсем недисциплинированный, батя, и вообще… с котятами-щенятами возится да всякие глупые теории придумывает.
— Видишь, какой ты друг-товарищ! — поймал его Григорий Васильевич. — Как баловаться, так Вадик для тебя хорош, а как за доброе дело взяться, так уж он тебе не пара. Пионерское это рассуждение или как?
Паня покраснел и поправился:
— Ничего, батя, я Вадьку тоже подтяну.
— Ну, разве что!..
Они вышли на улицу.
К двухэтажному зданию горкома партии подъезжали машины и, высадив пассажиров, становились наискось к тротуару.
— Паню народу на бюро будет, — сказал Григорий Васильевич. — Наша железногорская руда всех касается.
Он скрылся в дверях горкома, а Паня почти бегом отправился домой.
Много неприятного сказал ему отец, но в то же время поддержал его решение стать отличником, и это, по мнению Пани, было самое важное. Правда, отец потребовал не только пятерок, но когда Паня твердил про себя: «Справлюсь, не осрамлюсь, увидят они!» — это прежде всего касалось учебных дел. И он испытывал такой прилив энергии, что хоть сейчас за парту садись.
Очутившись возле своего дома, Паня первым долгом осмотрел забор и убедился, что Варя сильно преувеличила. На досках красовались лишь две наспех сделанные надписи: «Панька-самозванец». Он занес домой портфель, вернулся на улицу с мокрой тряпкой, старательно смыл меловые буквы и обследовал забор, выходящий на пустырь. Здесь все обстояло благополучно.
Но он задержался.
По пустырю к дому шла Наташа и рядом с нею незнакомая женщина в синей вязаной кофточке и коричневом берете. За ними бежала Женя Полукрюкова со своим неизменным четырехцветным мячом в руках.
— Мамочка, здесь даже волейбольная площадка есть! — крикнула она. — Я тоже всегда-всегда буду играть в волейбол, и Федуня тоже!
— Самая нужная снасть в хозяйстве имеется, — пошутила женщина и поправила бант на голове Жени.
— Здесь вам будет хорошо, Галина Алексеевна, — сказала Наталья. — Это лучшее место на горе. Вид такой красивый, и удобства есть. А весной к нам газ проведут.
— Да разве я против, голубушка моя, — заговорила Галина Алексеевна. — И мой Степа уже у городского архитектора был, у землемера, хоть сейчас можно строиться, да уж не знаю, как осилим. Занят Степа, учиться еще пойдет… В Половчанске у нас дом был не
Она говорила весело и просто, будто знала Наталью издавна, и Пане показалось, что он тоже давно знаком с Галиной Алексеевной и что она всегда была в этой вязаной кофточке, в этом коричневом берете. И если в первую минуту, вспомнив о Феде Полукрюкове, Паня посмотрел на будущую соседку неблагосклонно, то в последующую минуту почувствовал, что при Галине Алексеевне невозможно хмуриться.
— А главное, чтобы соседи выдались хорошие, самое это дорогое дело, — продолжала Галина Алексеевна. — Хороший сосед и дрова рубит, да нас не разбудит, хороший сосед раньше солнышка на весь день «будь здоров» скажет. — Она остановилась против Натальи, преградив ей дорогу: — Я Степе велю из-за одной такой соседушки здесь построиться. Красота ж ты моя, девушка!
Она засмеялась, взяла Наталью за плечи, заставила наклониться и звучно поцеловала в щеку. Это получилось очень странно: Наталья будто испугалась, уронила руки, что-то шепнула и убежала домой.
Женя бросила и поймала мяч.
— Здравствуй, Паня! — поздоровалась она свысока. — Ага, мы построим дом, как у вас, даже еще лучше, и гараж с машиной будет. Я уже много камешков собрала, и у меня есть синее хрустальное яблочко. Думаешь, мне жалко, что Федуня тебе тоже дал яблочко? Ничуть не жалко, потому что скоро все, все твои камешки станут моими.
Она пропела, подбрасывая мяч и хлопая в ладоши каждый раз перед тем, как схватить его:
Сказано, сказано, Узелком завязано…Ну и несносная же девчонка!
Паня сделал вид, что он ничего не слышал и вообще не желает обращать внимания на выходки Женьки Полукрюковой.
Крылатый вестник
Какие они быстрые, какие коротенькие, последние дни каникул, так и мелькают.
Что было сегодня? Запомнился заводской пруд, оглашаемый криками, хохотом, визгом купающихся ребят, и велосипедная гонка по лесопарку, и томление у репродуктора в час ответственного матча на московском стадионе «Динамо».
А вчера что было? Уж и трудно припомнить.
Но каждый день, каким бы он ни был, солнечным или дождливым, начинался одинаково: Паня и другие кружковцы отдавали несколько часов краеведческому кабинету. Так начался и тот день, когда на Гору Железную прилетели важные вести из Москвы.
Первым в кабинет пришел Паня, выложил на стол квадратики тонкого картона, перья, кисточки и поставил в ряд пузырьки с тушью разных цветов.
— Здравствуй, староста, никак не удается тебя опередить.
С этими словами в кабинет вошел Николай Павлович, снял пиджак, надел серую блузу, взял со стола минералогический образец и развернул билетик-паспорт, прихваченный к образцу резиновым колечком.
— Работы у нас на сегодня много. Ты готов?
— Давно готов.
— Пиши: «Кислотоупорный асбест. Смородинское месторождение». Теперь красной тушью: «Дар машиниста паровоза В. Галанина», — продиктовал Николай Павлович, положил в витрину на золоченую колодочку асбестовую руду, отсвечивающую зеленью, и прислонил к образцу этикетку.