Первомост

Загребельный Павел Архипович

Если Мостовик оставался загадочным не только для своих мостищан, но и для всех чужестранцев, в данном случае для доминиканцев, то послы превосходили всех ранее виденных осторожностью.

Трапеза уже приближалась к концу, а главное еще и не было сказано. Воевода не выдержал и незаметно кивнул Стрижаку, поощряя его спросить о том, что интересовало его прежде всего. Стрижаку не нужно было напоминать дважды. Он придвинулся поближе к Джованни, ткнул пальцем в Венедикта, чтобы он переводил, и начал свою речь так:

– Слово мое грубое на вид, но сладкое на вкус, якоже и пчела лютая есть, но плод ее сладок бывает...

Доминиканцы выслушали это и промолчали.

Что можно сказать в ответ, если вопрос еще не задан?

– Вот вы направляетесь прямо в пасть огненную к нечестивому Батыю, продолжал Стрижак, - и отвага ваша не может сравниться ни с чем ни на земле, ни на небе. Истинно глаголю. Но для чего сие? И что везете Батыю мир или проклятье?

Вопрос был задан очень прямо и остро, молчать дальше было негоже. Поэтому Джованни, хотя и без видимой охоты, вынужден был ответить:

– Везем Батыю харатию, собственноручно писанную самим святейшим папой.

– А что в этой харатии?
– не унимался Стрижак.
– Ведь не допустят же вас к хану, пока не расспросят обо всем и пока обо всем вы не скажете.

– Откуда же ведомо об этих расспросах, ежели вы ничего не знаете про ордынцев и не можете заслать к ним своих лазутчиков?
– спросил чуточку словно бы даже насмешливо Гильом.

– Кто сидит при мосте, все ведает, - уклончиво ответил Стрижак.
– А молвлю то, что будет с вами непременно. Спросят, и вы должны будете ответить, иначе заподозрят, что вы лазутчики, и погибнете напрасно и без славы.

– Харатию велено передать в собственные руки Батыя, - снова заговорил Джованни, - в ней же святейший папа предлагает хану мир и призывает его принять нашу веру, уполномочив нас, ежели возникает необходимость, крестить Батыя. Ежели Батый пожелает получить веру из рук самого папы, то и тут ему не было бы помех. Таковы наши условия, требование же: чтобы прекратил завоевывать христианский мир, остановился и дальше не шел.

– Где ему надлежит остановиться?
– допытывался Стрижак.

– Перед землями святейшего папы.

– Стало быть, ежели передать, к примеру, Киев под папскую руку, то и перед Киевом, чтобы остановился Батый?

– Истинно.

– А ежели признаем вашу власть над мостом, то и перед нашим мостом?

– Истинно. Все в руке божьей.

– Бог у нас один и тот же, - напомнил Стрижак совершенно трезво, словно бы и не пил ничего сегодня.

– Надобно, чтобы и служение ему было одинаковым, - сурово произнес Джованни.

– Лепо, лепо, - вмешался наконец Мостовик, - будете моими гостями и получите здесь всё.

Но, произнося эти слова, Мостовик вряд ли предполагал, что слова его, быть может впервые здесь, в Мостище, будут истолкованы довольно странным образом. Отцы доминиканцы не стали сидеть на воеводском дворе в ожидании манны небесной. Уже на рассвете следующего дня разбежались они, будто мыши, по Мостищу, вынюхивали и выведовали всё, не зная языка, пускали в действие пальцы рук, уподобляясь Немому, сам Джованни наскочил на Немого и попытался объясниться с ним при помощи жестов, насмешив этим охранников моста, доминиканцы тащили повсюду с собой и поляка Венедикта, но тому понравилась корчма Штима, и он засел там твердо и надолго, отмахиваясь от своих назойливых отцов, не пугаясь их угроз, потому что тут все-таки мир был не латинский, а славянский. Незнание местного языка не помешало отцам доминиканцам вынюхать все, что их интересовало, и когда за трапезой на следующий день не заметили они Стрижака, то вельми обеспокоились и спросили Воеводу о его ближайшем слуге. Мостовик пробормотал

что-то невразумительное. Послы заметили, что и вчерашнего виночерпия не видно, за столом уже прислуживает какая-то залепленная до самых бровей рыбьей чешуей баба. Тогда они снова Спросили Мостовика, на этот раз уже о Шморгайлике, спросили без назойливости, из простого любопытства, отдав должное уменью Шморгайлика наполнять чаши пирующим, каждый раз исчезая и появляясь бесшумно, аки дух святой. И снова Воевода отделался какой-то невразумительной скороговоркой, ничем не выказывая своей обеспокоенности, потому что вряд ли он и вообще умел беспокоиться, но все же в душе у него возникла тревога, он даже разгневался на такое неожиданное ясновидение загадочных доминиканцев.

На этом, кажется, все и закончилось, однако наступил новый день, снова нужно было сидеть за столом под пристальными взглядами босоногих странников, и снова досаждали они вопросами, где Стрижак и Шморгайлик, и любознательность свою выражали еще тоньше, еще скрытнее, умели завернуть жар нетерпенья в пепел равнодушия - пригодилась наука ухода за кострами!

Доминиканская проницательность переходила всякие границы. Выдать Воеводу не мог никто, в этом Мостовик не имел сомнения, ведь он в первую же ночь по прибытии послов сам снарядил из Мостища Стрижака, а вместе с ним и Шморгайлика, при этом не было никаких свидетелей, подслушивания и подглядывания тоже быть не могло, для того и присоединил Шморгайлика к Стрижаку. А еще хотел, чтобы Шморгайлик был его глазами и ушами, чтобы прослеживал каждый шаг и каждый поступок Стрижака в том важном деле, на которое их послали.

Послал же Мостовик обоих прямо навстречу хану Батыю. Быть может, и до того вызревала уже у него такая мысль, в особенности же когда тысяцкий Дмитрий написал свою дерзкую грамотку с требованием сжечь мост. Укрепилась же эта мысль, когда прибыли доминиканцы, ибо если уж и сам папа римский не считал зазорным просить мира у Батыя и предлагал ему свою веру, обещая всяческое покровительство, то почему бы он, Мостовик, не мог поклониться хану самым дорогим, что имел, - мостом, лишь бы только сохранить и самый мост и себя, а главное же - и дальше стоять во главе этого моста, без которого жизнь немыслима для Воеводы.

Так и сказано было Стрижаку: любой ценой пробиться к самому Батыю и предложить ему мост. Пускай переходит по мосту со своим войском в Киев, в благодарность за это Мостовик должен оставаться на своем привычном месте, сменив верховного повелителя, но не сменив своего воеводского положения.

Чтобы Стрижак и Шморгайлик быстрее передвигались, Воевода не велел им брать возок, а дал обоим по паре коней, один из которых шел под седока, а другой - под поклажу, ибо известно ведь, что с пустыми руками к хану появляться не следует, поэтому и навьючили на коней нужное количество золотых и серебряных сосудов, дорогих византийских тканей и мехов, среди которых были черные бобры и черные буртасские лисицы, белые горностаи и мягкие куницы.

Стрижак без особой охоты отправлялся на такое дело, зато Шморгайлик сразу же зачванился от высокого доверия воеводского, угодливо склонялся перед Мостовиком, а на Стрижака даже покрикивал, так что тому надоело наконец, и он отмахнулся от доносчика:

– Не вертись перед глазами, земнородец мракоумный!

Воевода чуть ли не в спину вытолкал их. Чтобы без промедления и во что бы то ни стало первыми добрались до Батыя, опередив отцов доминиканцев, которых он намеревался задерживать как можно дольше, но в то же время и не был уверен, что ему это удастся.