Первые радости
Шрифт:
— Она даже закричала, когда разбойнику отрубили голову, — сказала Вера Никандровна. — Я раскаиваюсь, что повела её в этот ужасный балаган. Ей было очень страшно. Но она так просила, что нельзя было устоять.
— Нет, нет! Не раскаивайтесь! — вскрикнула Аночка, схватив за руки Веру Никандровну и прижимаясь к ней. — Мне не страшно, правда, правда. Я ни капельки не боялась.
Она вздрагивала, рот её непрерывно двигался, она то облизывала, то кусала губы.
— Конечно, Аночка, нечего бояться, — сказал Кирилл, — ты ведь знаешь,
— Нет, не нарочно, а по-правдышному, — решительно ответила Аночка.
— Ничего не по-правдышному. Что же ты думаешь, корсару на самом деле голову отрубили? И кровь-то не настоящая льётся, а из клюквы.
— Нет, не из клюквы.
— А из чего же?
— Из крови.
— Ну ты совсем маленькая.
— Нет, не маненькая. Там большие сидели, и все поверили. Потому что правда. Там и артисты были, которые к нам вчера приезжали.
— Да, — сказала Вера Никандровна, — Цветухин сидел рядом с нами. И, знаешь, Кирилл, очень аплодировал. Я уж удивлялась, неужели ему может понравиться?
— Вон он выходит, — перебил её сын, выпрямившись, словно боясь, что его могут не заметить.
Цветухин держал под руку Пастухова, который хохотал и отряхивал белый костюм, — они оба были в белом с ног до головы и очень выделялись из толпы, особенно — панамами с жёлтой у одного и оранжевой у другого ленточками. Они выходили последними и не вместе с публикой, а из какой-то занавешенной лазейки, откуда являлись на помост лицедеи. Народ уже рассеялся и клубился кучей только перед королём и палачом, разглядывая их облачения и секиру, с запёкшимися следами чего-то красного на изогнутом лезвии. Оттеснённые этой кучей зевак, Цветухин с Пастуховым остановились перед Извековыми. Кирилл снял фуражку, Цветухин поздоровался с ним, узнал Аночку, похлопал по плечу.
— Вчерашняя знакомая, Александр, узнаешь? Вы, я вижу, подружились? — сказал он Кириллу.
— Да. Это моя мама, позвольте представить. Это Лиза Мешкова. Вас я не называю, потому что вы всем известны.
— Мешкова? Дочь того Мешкова? Меркурия Авдеевича? — спросил Цветухин.
— Да, — чуть слышно выдохнула Лиза.
— Александр, дочь того Мешкова, — сказал Цветухин.
Пастухов, подавая руку, продолжал отряхиваться и оглядывать свой костюм. Он обратился ко всем сразу, как к давнишним приятелям, на которых можно и не обращать внимания, разговаривая:
— Ходил смотреть эшафот. Чудовищная машина, скажу вам. Черт знает что! Перемазались в клюкве, живого места не осталось. Ужас что такое!
— Слышишь, Аночка? Я говорил, никакой крови нет, а есть клюква, — сказал Кирилл.
Аночка косилась на Пастухова почти враждебно. Он помигал на неё, перевёл глаза на Кирилла, проговорил с поучением:
— Никакой клюквы, молодой человек, да будет вам известно. Самая настоящая пиратская кровь, пролитая настоящим палачом его величества. Ты права, девочка. Это только называют клюквой кровь, чтобы не было чересчур страшно.
Он
— Смотри, Егор, лицо. Сирена. Женщина-рыба, ха!
— Мы видели женщину-рыбу, — с выражением превосходства похвалилась Аночка, уверенная, что над ней никому не удастся подшутить.
— Ну, хочешь сделаться рыбой? — спросил Пастухов.
— Вы противоречите себе, — произнёс Кирилл суховато. — Если кровь настоящая, то и сирена настоящая. Как же можно Аночку превратить в сирену?
— Вы полагаете? — серьёзно спросил Пастухов, и тогда Кирилл продолжал с достоинством:
— Конечно. Но ведь всем же известно, что эти фокусы основаны на игре зеркал…
— Да? — ещё серьёзнее сказал Пастухов и потом, помолчав, внезапно, на свой лад, захохотал, вытер ладонью лицо и уже небрежно, процеживая сквозь зубы слова, вымолвил: — Советую вам, молодой человек, бросить все разъедающий скепсис. Излишний рационализм, говоря научно, вот что это такое. Я верю в то, что показывают с подмостков. Верю, что женщин можно превращать и в рыб, и во что угодно. Хотите стать женщиной-рыбой? — вдруг, улыбаясь, повернулся он к Лизе.
— По темпераменту — нет, — ответила она, загоревшись.
Все посмотрели на неё. Краска ещё больше разлилась по её лицу, она увидела, что Кирилл тоже вспыхнул, и заторопилась поправиться:
— Я просто вспомнила, что одну подругу в нашем классе прозвали Карасихой за её флегматичный темперамент. Я же совсем не флегма, — правда, Кирилл? И уж если превращаться, то во что-нибудь другое.
— В паука хотите? — деловито предложил Пастухов.
Всем стало весело. Вера Никандровна почувствовала прилив гордости за сына и расположение к Лизе, как будто он выдержал важный экзамен, а Лиза помогла ему в этом.
— Вам, правда, понравилась пантомима? — улыбнулась она Цветухину.
— Очень. Я в восторге от корсара, особенно когда он, перед тем как войти на эшафот, отказался просить о помиловании. Как он сыграл! Чудо!
Цветухин ударил себя в грудь, показал на ноги, в землю, поднёс руку к лицу Пастухова и указательным пальцем поводил у него под самым носом из стороны в сторону. Это означало: ты хочешь, португальское твоё величество, чтобы я встал перед тобой на колени? — шалишь!
Король увидел со своего помоста игру Цветухина, взглянул на палача, они оба засмеялись, и кто-то из толпы сказал: «Смотри, тоже артисты!»
— А вы в котором балагане представляете? — спросила Аночка.
— Я?! — под общий смех воскликнул Цветухин. — Я представляю в самом большом балагане. Подрастёшь, приходи смотреть.
— Вы разбойник?
— Страшный разбойник. Меня все боятся.
— Я не боюсь, — сказала Аночка, поднимая голову.
Цветухин обнял её. Говоря с ней, он все время глядел на Лизу. Что-то общее казалось ему в том, как они слушали его. Только в Аночке было больше недоверия, в Лизе — трепетного любопытства.