Первый арест

Константиновский Илья

– Надо поднимать народ!

Это каждый может Был поздний вечер. Я сказал своей тете, у которой жил с тех пор, как приехал в уездный город, что иду спать. Но я и не думал ложиться. Я ждал Силю. Он заходил днем, осмотрел мою комнату, имевшую два выхода, и подробно объяснил, что нужно сделать: запереть дверь, ведшую в комнату тети, занавесить окно и убрать все со стола, даже скатерть. Я знал, зачем нужны эти приготовления, но совсем не представлял себе, как все произойдет.

Кто-то тихонько постучал в окно. Я снял крючок

с двери, выходившей во двор, и увидел Силю. В руках у него была плетеная базарная кошелка, и я помог ему втащить ее в комнату. Она оказалась тяжелой, словно ее набили камнями.

– Теперь выйди на улицу и проверь хвосты! – сказал Силя.

– Хвосты? – переспросил я.

– Ну да. Я по дороге два раза проверял, а ты проверь еще разок.

Я ничего не понял и растерянно уставился на товарища. Он усмехнулся:

– Выйди на улицу и проверь, не торчит ли кто-нибудь около дома, не привел ли я с собой «хвоста»… Теперь ясно?

Теперь было ясно, и я вышел на улицу. Ночь давно накрыла дома, мостовую, тротуары. Только над головой белел Млечный Путь, а на углу, в каменном доме бакалейщика, из ярко освещенного открытого окна валил дым, как из пароходной трубы. Там, как всегда, играли в карты.

Когда я вернулся, Силя извлек из кошелки небольшой металлический ящик с валиком, перепачканным фиолетовыми чернилами, поставил его на стол и прикрыл старой газетой. Потом он разложил остальные предметы, принесенные в кошелке: бутылку с фиолетовыми чернилами, две пачки белой бумаги, ручки, карандаши и набор кисточек, тоже измазанных фиолетовой краской.

– Чудесно! – сказал он, закончив приготовления, и вынул из кармана бумажку, аккуратно исписанную мелким почерком. – Разберешь?

Я взял бумажку и прочел: «Товарищи! Граждане! Молодежь! Сегодня, в день 1 Мая, великого праздника солидарности угнетенных всего мира, уездный комитет комсомола обращается к вам…»

– Что это? – спросил я.

– Листовка, которую мы должны напечатать. Как ты думаешь, справимся до утра?

– Конечно, справимся, – сказал я.

– Чудненько. Я тоже думаю, что справимся. Только смотри не проговорись Максу! Он ничего не знает. Техник заболел, а листовка должна быть готова к субботе. Ясно?

– Вполне.

– Вот видишь: если бы я ему сказал о твоей квартире, он бы передал дальше, и они бы там недели две раздумывали, а листовка нужна к субботе. Ясно?

– Совершенно ясно.

– Ну вот и хорошо. Ты молодец! И комната у тебя первый сорт: два выхода. А тетя сюда не войдет?

– Она спит.

– А если проснется?

– Она никогда не встает ночью с постели, – у нее ревматизм.

– Чудненько. А до утра мы должны справиться.

– Обязательно справимся, – сказал я, совсем не представляя себе, как мы справимся. Мне все еще не верилось, что на этом простом металлическом ящике, который Силя притащил в базарной кошелке, можно напечатать революционные листовки.

Пока

я удивлялся, Силя действовал. Он проделывал все просто и привычно, как будто мы готовились к самому заурядному занятию. Минут через десять мы уже сидели рядышком за столом и рисовали печатными буквами текст листовки на двух страницах, которые Силя назвал «восковки». В комнате было тихо и сумрачно. Свет маленькой керосиновой лампы, стоявшей посреди стола на толстой книге, едва доходил до другого конца комнаты. От этого света лицо Сили казалось коричневым, глаза смотрели внимательно, сосредоточенно. Я тоже очень старался, и Силя это заметил.

– Слушай! Ты помогаешь себе языком? – спросил он.

– Ничего подобного! С чего ты взял?

– Ты его все время высовываешь.

– Неправда!

– Давай зеркало, – сам увидишь!

– Ладно, – сказал я, готовясь встать из-за стола.

– Чудненько. Мы будем смотреться в зеркало, а кто же будет работать?

– Ты прав, давай работать.

– Сколько ты написал? – спросил Силя.

– До «империализм захлебывается в своей собственной черной крови». Разве кровь бывает черной?

– У империализма бывает, – уверенно сказал Силя.

– Ты читал Маркса?

– Нет еще. Я прочту.

– Прочти поскорей!.. А ты бы хотел знать самого Маркса? – спросил я.

– Ну конечно!

Я тоже хотел бы. Ты себе представляешь: видеть живого Маркса!

– Представляю, – сказал Силя. – Если бы Маркс был здесь, он помог бы нам писать листовку.

– Думаешь, он стал бы этим заниматься? – усомнился я.

– Обязательно! Разве ты не знаешь, что он первый написал «Коммунистический манифест»?

– Он и Энгельс, – уточнил я.

– Правильно: Энгельс тоже писал, – согласился Силя. – Вот было бы чудненько, если бы они оба были здесь!

– Может быть, ты прав, – сказал я. – Они бы дописали нашу листовку.

– А разве в ней чего-нибудь не хватает? – насторожился Силя.

– Не хватает: ничего не сказано про налоги и перчепцию1.

– Это потому, что техник заболел, – объяснил Силя. – Я же тебе говорил: все делалось в спешке. Если бы не спешка, было бы и про налоги.

– Мне все-таки жаль, что ничего нет про перчепцию!

– Я тоже жалею, – сказал Силя. – Зато все остальное есть.

– Да, есть, – согласился я.

– Чудесно. В таком случае давай работать!

– Давай!

Мы сидели рядышком и писали печатными буквами слова листовки. Мы писали про империалистов, которые готовят нападение на Советский Союз, и про тех, кому придется умирать в этой несправедливой войне. Мы писали про Коминтерн и КИМ, призывающих рабочих не допустить войны. И про генерала, командующего гарнизоном в нашем городе и собственноручно избивающего солдат, мы тоже написали. И про сигуранцу. И про уездного префекта. Только про налоги и перчепцию мы ничего не написали. Но листовка все же была замечательная.