Первый человек в Риме. Том 1

Маккалоу Колин

Зато как прекрасен этот край! Маленький Арпинум, прижавшийся к отрогам высоких Аппенинских гор, как брошь к груди статной красавицы. Долины с фруктовыми садами, по руслам Лириса и Мелфы. Виноградные лозы, отягощенные полными сока и солнца гроздьями, которые расцвечивают праздничные столы и дают лучшие сорта вин. Богатые урожаи. Тонкая овечья шерсть. Мир зеленый и сонный. Нежаркое лето и мягкая зима. Воды, обильные рыбой. Чащи вокруг – прекрасный лес для постройки жилищ и судов. Звонкие сосны. Дубы, осыпающие желудями землю, где осенью пасутся свиньи, пасутся жирные окорока, колбасы и ветчина, которыми так любят украшать свои застолья нобили Рима.

Семья Гая Мария жила в Арпинуме уже не одно столетие и чрезвычайно гордилась своим латинским происхождением. Разве имя Марий носят вольски или самниты? Мало ли, что некоторые оски тоже носят имя Марий. Нет!

Эти Марии – латиняне. И он, Гай Марий, ничуть не хуже высокомерных нобилей, которые так рады его унижению. На самом деле – вот что обиднее всего! – он куда лучше. Он это чувствует.

Может ли человек объяснить предчувствия? Те ощущения, что являются, как входят в дом назойливые гости, никак не желающие распрощаться, хотя уже перейдены все границы вежливости? Сколько воды утекло с тех пор, как они впервые нагрянули к нему; сколько воды утекло за эти годы, как обмелели мечты, обнажив тщетность надежд на дне пересохшего русла. Он стоял на самом краю отчаяния. Но крепок был этот карниз над пропастью. И сам он был все так же упрям и стоек, как и тогда, когда был моложе.

«Странен же мир!» – размышлял Гай Марий, вглядываясь в лица-маски окружающих его людей в тогах с багряной каймой, – в лица, будто раскисшие в слякоти серого промозглого дня. Нет среди них ни Гракхов, ни Марка Эмилия Скавра, ни Публия Рутилия Руфа. Толпа ничтожеств! И они еще смеют смотреть на тебя злобно, надменно, насмешливо – лишь потому, что кровь в их жилах чище. Любой из них уверен, что, если выпадет подходящий случай, он сможет без труда занять важнейший пост в государстве и назвать себя «Первым Человеком Рима». Как Спицион Африканский, Эмилий Павл, Сципион Эмилиан и десятки других, которых видела на этом посту Республика. «Первый Человек Рима» не обязательно был лучшим из римлян, он считался первым среди равных, среди тех, кто обладал таким же положением и возможностями. Стать Первым Человеком – это гораздо больше, чем провозгласить себя царем или деспотом. В цари могло вывести происхождение, в деспоты – меч. Первый Человек же, помимо знатности и силы должен блистать еще и умом, чтобы совладать со своими соперниками, которые только и ждут законного повода убрать его с дороги. Первый – это и больше, чем консул: ведь консулы приходят и уходят каждый год. За всю историю Республики лишь несколько человек имели право назваться Первыми.

Сейчас в Риме не было такого человека; не было уже давно – с тех пор, как девятнадцать лет назад умер Сципион Эмилиан. Марк Эмилий Скавр почти добрался до этой вершины, но у него не хватило великой autoritas, как называют ее в Риме: смесь силы, власти и славы. Да будет он здрав!

По толпе сенаторов пробежал легкий шепот, она колыхнулась; Марк Минуций Руф, старший консул, приступил к обрядовому приношению в честь великого бога, однако произошла заминка – бык, обреченный на заклание, отказался съесть корм со специальными снадобьями, запыхтел и начал вырываться. Теперь хорошего года не жди – заговорили все, припоминая и прочие дурные предзнаменования этого дня. Служитель изо всех сил пытался пригнуть голову животного к земле. Бык отчаянно сопротивлялся, предчувствуя погибель и борясь за жизнь. Наконец человек, удерживающий быка на веревке, взмахнул рукой с коротким мечом – так быстро, что вокруг не успели ничего понять; глухой треск вспоротой шкуры, брызги темно-вишневой тяжелой крови – и бык рухнул на вымощенную каменными плитами площадку. Тогда полуобнаженный человек с топором опустил свое обоюдоострое оружие на шею животного; камни вокруг обагрились кровью. Жрецы наполнили ею священные чаши, а она все стекала с плит, трудно впитываясь в мокрую от дождя землю.

«Как много можно узнать о человеке по тому, как отзывается в нем вид и запах крови»– опять углубился в размышления Гай Марий, глядя, как одни поспешно отходят в сторону, другие даже не обращают внимания на то, что их сандалии вымокли в крови, а иные всеми силами пытаются сдержать тошноту.

«Ого! Есть и еще один, кто тоже наблюдает за происходящим!» Едва вступивший в пору зрелости, он стоял среди всадников. Однако на тоге его не было узкой красной полоски, приличествующей всадникам. Он развернулся и двинулся к Форуму. Но Гай Марий успел заметить, как жадно сверкнули его выразительные светло-серые глаза при виде кровавой струи. Гай Марий никогда не встречал этого человека. Кто же он? Должен же кто-нибудь что-то знать о нем! А как он красив – красотой мужской и женской сразу. Белая, как молоко, кожа и волосы цвета восходящего солнца. Будто сам Апполон явился перед Марием. Нет, конечно,

нет: может быть у бога взгляд, как у человека, знающего, что такое страдание; разве может быть богом тот, кто страдает?

Второму быку подсыпали в корм еще больше снотворного, но и он стал сопротивляться, и даже сильнее, чем первый. Его не усмирил, а лишь разъярил удар по голове, обычно заставляющий животное тут же покорно оседать, подставив шею под топор. Какой-то жрец сообразил схватить быка за мошонку и тем выиграть несколько мгновений. Удар, бык свалился, брызги крови окропили всех стоящих вокруг, включая консулов. Спурий Постумий Альбин и его младший брат Авл оказались сплошь залитыми кровью. Гай Марий краем глаза изучил их лица, обдумывая последствия такого дурного предзнаменования. Рим гудел как потревоженный рой, почуявший опасность.

Непрошенные мысли все не отвязывались, только назойливей стали. Будто уже время его подошло – миг, который вознесет Гая Мария на вершину власти, сделает Первым Человеком в Риме. Здравый смысл – немало его накопилось у Мария за жизнь – сопротивлялся в нем, предупреждал, что предчувствия только дразнят его, соблазнят и обманут, отдав на позор и на смерть. «Он что, и впрямь верит, что эти предчувствия – голос судьбы, которая только и ждет, что бы сделать его Первым Человеком? Ерунда!!» – сказал бы любой здравомыслящий римлянин. Ему, Гаю Марию, 47 лет, он случайно попал в шестерку избранных на пост претора пять лет назад – да и то шестым, последним в списке. Уже тогда был он далеко не молод, чтобы бороться за консульское кресло, не имея ни громкого имени, ни своры клиентов, а сейчас и подавно… Его время прошло. Прошло, утекло, иссякло.

Церемония подошла к концу – консулы были посвящены, Луций Цецилий Метелл Далматийский, этот осел, любящий излишнюю пышность и блеск и занимающий пост Верховного Жреца, выдавил из себя слова последней молитвы, и глашатай старшего консула стал созывать Сенат на собрание в храм Юпитера Величайшего. Предстояло определить день Латинского празднества на горе Альбан, обсудить вопрос о том, в какую из провинций стоит послать нового правителя, распределить по провинциям преторов и консулов; несколько плебейских трибунов начали уже преступать границы дозволенного, возбуждая народ, – это тоже следует обсудить, Скавры должны остановить этих самонадеянных глупцов, как плотина – грязные вешние воды. А один из Цецилиев Метеллов опять будет нудно гнусавить об упадке нравов среди римской молодежи, пока его не прервут разом несколько десятков человек, истомленных скукой. Все старо, все привычно: Сенат, люди вокруг, Рим да и сам Гай Марий – ничто не изменилось в этом мире, постаревшем еще на год. Сейчас Марию сорок семь лет, потом будет пятьдесят семь… шестьдесят семь… А потом эти нудные, глупые люди бросят его в погребальный костер, и он струйкой дыма растворится в небе. Прощай, Гай Марий, потомок свиноводов… все равно ты не был римлянином.

Глашатай умолк, и Гай Марий, глубоко вздохнув, пошел прочь с гордо поднятой головой и с надеждой встретить кого-нибудь, с кем можно по-дружески поговорить. Но Рим был для него пустыней: никого, кто достоин, чтобы с ним разговаривал Марий. И тут он встретился взглядом с Гаем Юлием Цезарем, который улыбался, зная, о чем думает Гай Марий.

Гай Марий остановился, опустив глаза. Рядовой сенатор, избегающий кулуарных интриг, старший из рода Юлиев Цезарей вошел в Сенат после смерти брата Секста. Высокий, подтянутый, широкий в плечах – истинный военный. Лицо Гая Юлия, обрамленное седыми волосами, отливающими серебром, было весьма привлекательно, несмотря на его возраст – пятьдесят пять лет. Похоже, он принадлежал к числу тех, кто уходит из жизни постепенно, не бросая дел, кто и в девяносто способен изо дня в день ковылять на трясущихся ногах в Сенат, все так же поражая слушателей неизменным здравомыслием. Таких не убивают жертвенным топором. Такие, когда нужно, делают Рим – Римом. Они, а не стадо Цецилиев Метеллов. Они – лучшие: лучше всех остальных, вместе взятых.

– Кто из Метеллов собирается говорить сегодня?

– спросил Цезарь, когда они оказались рядом на лестнице храма.

– Кое-кто хочет подняться повыше, – ответил Гай Марий, и его густые брови поползли сначала вверх, а затем медленно вниз – совсем как гусеница на ветке.

– Наверное, старый Метелл, младший брат нашего высокочтимого Верховного Жреца.

– Разве?

– Думаю, что он собирается на следующий год стать консулом. Ему уже пора готовиться к этому, – Гай Марий немного отступил, пропуская вперед Цезаря, как старшего, и вошел следом за ним в священное обиталище Юпитера Величайшего.