Пешки
Шрифт:
Важнейшая роль отводится психологической закалке, которая весьма разнообразна по форме. С момента прибытия в лагерь «курсанты» сразу обращают внимание на призыв «снова в строй!». Эти призывы можно видеть на стенах зданий, внутри лагерных помещений и повсюду на территории.
Психологическое воздействие на «курсантов» — одна из главных целей классных занятий, учебных кинофильмов и бесед. Как и новобранцам в учебных центрах, «курсантам» читают лекции по истории США и об американских военных традициях. Капелланы беседуют с ними о нормах морали. «Курсантам» всё время напоминают о льготах, которые они могут получить при увольнении со службы «с почётом», и о последствиях, которые повлечёт
На групповых занятиях преподаватели обычно начинают беседу с признания, что приговор военного суда был строгим, но перевод в лагерь является своего рода льготой. «Курсантов» вовлекают в обсуждение вопросов, связанных с поддержанием военной дисциплины. Преподаватель, признавая трудности воинской службы, обычно подчёркивает, что самовольные отлучки из части не позволят солдату уйти от этих трудностей и что лучше попытаться приспособиться к требованиям службы, чем подвергать себя заключению в тюрьму, увольнению «с позором» и связанным с этим дальнейшим жизненным невзгодам.
Подобные вопросы служат и темой бесед с «курсантами», которые проводятся бывшими заключёнными, ныне работающими по вольному найму в лагере. Эти беседы весьма эффективны. Бывшие заключённые быстро находят общий язык с «курсантами», поскольку они не являются офицерами и испытали на себе тяжесть жизни в тюрьме.
Бывшие заключённые в доходчивой форме объясняют «курсантам», что беда заключается в их собственном отношении к службе, а не в условиях воинской жизни. «Курсантов» убеждают в том, что для успеха на военной службе нужно только соблюдать воинский порядок. Вступая в борьбу против этого порядка, человек обрекает себя на неудачу в жизни.
На одной из бесед, где довелось присутствовать представителю печати, «курсанты» жаловались на условия военной службы. «Мне все опротивело, — сказал один из „курсантов“, — я поступил на службу в 18 лет и даже представить себе не мог, что смогу так опростоволоситься. Теперь мне всё ясно».
«Ты так ничего и не понял», — резко ответил ему бывший заключённый.
Разговор перешёл к вопросу об отбывании срока наказания. «Может потребоваться пять лет, чтобы отбыть двухлетний срок наказания, если вести себя неправильно, — заявил бывший заключённый. — Телефонного звонка отсюда достаточно, чтобы „курсант“ оказался в Ливенуорте».
В другой беседе возник вопрос о женитьбе в случае увольнения со службы «с позором». Многие «курсанты» утверждали, что если молодые люди влюблены друг в друга, то неважно, как будет уволен со службы солдат. Бывший заключённый на это заметил: «Если она захочет есть, если ей нужны будут туфли, то вся любовь испарится».
Вызов политике лагерных властей чаще всего бросают «курсанты», ранее осуждённые за отказ выполнять приказы старших начальников по политическим причинам. Такие «курсанты» обычно бывают убеждены, что виновен не солдат, не желающий воевать, а вся военная система, принуждающая его быть участником грязной войны. «Курсанты», придерживающиеся подобных взглядов, обычно лишены возможности проповедовать их в лагере. Они назначаются в отдельные группы, которые не участвуют в беседах, проводимых персоналом лагеря со всеми «курсантами». Бывает и так, как это случилось с рядовым Джеймсом Гордоном. Этот солдат на занятиях по гражданским правам осмелился задать преподавателю каверзный вопрос. «Курсантов» сразу же лишили обычного перекура между занятиями, а на следующем уроке преподаватель сказал, что виноват в этом Гордон. Самого Гордона он заставил весь урок пролежать на спине с поднятыми вверх руками и ногами.
Хотя офицеры-воспитатели стремятся действовать методом убеждения, «курсантам» всё время напоминают о том, что грозит им
Девять недель пребывания в лагере, классные занятия и интенсивная военная подготовка, по сути дела, эквивалентны периоду начальной подготовки солдат в линейных частях и подразделениях сухопутных войск. Успешно закончившим курс подготовки засчитывается весь срок тюремного заключения, на который они были осуждены по приговору суда. «Курсанты» направляются для прохождения службы в части и подразделения сухопутных войск.
Около 14 процентов прибывающих в лагерь заключённых не оканчивают курса подготовки. Из тех, кто полностью прошёл курс подготовки, 70 процентов прибывают к новому месту службы согласно предписаниям, а 30 процентов сразу же уходят в самовольную отлучку. Из тех, кто прибывает к новому месту службы в срок, около 14 процентов вскоре снова совершают самовольную отлучку и «с позором» увольняются со службы. Таким образом, примерно на 44 процента направляемых в лагерь заключённых программа перевоспитания в лагере не оказывает никакого воздействия. Большинство этих людей возвращается в тюрьмы, где содержатся совершившие самовольные отлучки военнослужащие, а некоторые из них оказываются и в Ливенуортской тюрьме.
Одна из причин, по которым почти половина всех людей, проходящих через лагерь, никогда не становится примерными солдатами, состоит в том, что они твёрдо и непоколебимо решили не быть солдатами. «Большинство этих парней, — заявил один из офицеров лагеря, — только и ждут возможности уйти отсюда, чтобы снова совершить дисциплинарный проступок. Они не хотят служить в вооружённых силах».
Ещё одна причина заключается в том, что, несмотря на некоторую демократичность порядков в лагере, военная служба остаётся военной службой. Один из выпускников лагеря вскоре после освобождения написал следующее письмо полковнику Праудфуту:
«Я сейчас в самовольной отлучке, и мне кажется, что на этот раз у меня была уважительная причина, чтобы уйти.
В первый же день по прибытии к месту службы мне пришлось испытать неприятное чувство. Я явился к дежурному по части и доложил, что прибыл из лагеря. В этот момент вошёл старшина роты. Услышав мои слова, он воскликнул: «Ещё один сукин сын!» Я сразу понял, что меня ждут неприятности.
Устроившись в казарме, я отправился в канцелярию роты, чтобы попросить у старшины увольнительную записку. Я сказал старшине, что очень нуждаюсь в увольнении, так как был лишён свободы почти пять месяцев.
Старшина ответил, что не даст мне увольнительную записку. Тогда я спросил, можно ли обратиться к командиру роты, но старшина сказал, что капитан занят и не будет в роте весь день.
Я покинул канцелярию в расстроенных чувствах. Первое, что мне пришло в голову, — это уйти из казармы без разрешения. Так я и сделал. Три дня спустя я снова вернулся в роту.
Здесь-то и началось все. Я явился к старшине, и вот что он тогда сказал: «Итак, негодяй, вернулся? Знаешь, что я должен с тобой сделать? Бить, пока не посинеешь. Можешь снова уходить в самоволку, но знай: я от тебя не отстану. Ты — самое гнусное существо, какое мне только приходилось видеть».