Песни и романсы русских поэтов

Стихи по-настоящему воспринимаются на слух. И лишь в той мере, в какой поэзия музыкальна, она отвечает своей собственной природе.

Возникнув в глубокой древности как безымянное коллективное песенное творчество, поэзия и позже, став индивидуальным искусством поэтов, долгое время развивалась в неразрывной связи с музыкой. Стихи не читались, а пелись под аккомпанемент музыкальных инструментов в Древней Греции; певцами были и средневековые поэты — миннезингеры и менестрели; под звуки гуслей исполняли свои произведения и первые полулегендарные древнерусские поэты Баян и Митуса. Народная поэзия до сих пор остается по преимуществу песенной. Лира стала у европейских народов эмблемой поэтического творчества, а за стихами, выражающими мысли и чувства поэта, закрепилось наименование лирики.

Разъединенная с музыкой, но сохранившая в себе некоторые родовые ее приметы — ритмику, интонационную подвижность и выразительность, развившая свою собственную музыкальность и звукопись, поэзия все же испытывает непреодолимое стремление снова слиться с музыкой. Песни и романсы часто возникают даже помимо намерения авторов стихов. Лишь немногие поэты стремились стать песенниками, и среди них прежде всего вспоминаются имена Сумарокова, Попова, Нелединского-Мелецкого, Мерзлякова, Цыганова, Кольцова. Но гораздо больше таких поэтов, чьи стихи стали популярными песнями или романсами, хотя сами авторы не предназначали их для пения. Нет, пожалуй, ни

одного крупного русского поэта, чьи стихи, положенные на музыку, не звучали бы в концертных залах, музыкальных салонах или гостиных, в домах горожан — любителей пения или в крестьянской избе, на улице или в поле. Особенно удивительна судьба тех поэтов — и таких особенно много! — чьи имена в истории поэзии почти забыты, чьи книги уже давно никем не читаются, а из всего, что было создано ими, сохраняются лишь те стихи, которые стали крылатыми песнями. Иногда автор такой песни — забытый, а то и неизвестный поэт — заново открывается исследователем, его имя возвращается истории поэзии и с благодарностью повторяется далеким потомством. Кто из литературно образованных людей теперь не знает авторов доживших до «нашего времени песен Е. Гребенки («Молода еще девица я была…»), С. Стромилова («То не ветер ветку клонит…»), И. Макарова («Однозвучно гремит колокольчик…»), А. Аммосова («Хас-Булат удалой…»), Д. П. Давыдова («Славное море, священный Байкал…»), A. Навроцкого («Есть на Волге утес…»), Д. Садовникова («Из-за острова на стрежень…») и других. Ряд имен — быть может, впервые для себя — узнает читатель и из этой книги… Но если авторство многих текстов популярных песен уже установлено, то гораздо меньше мы знаем об авторах мелодий, благодаря которым в значительной мере песни эти и сохранились в памяти последующих поколений.

Какие же стихи русских поэтов приобрели вторую жизнь в качестве песен? Какие из них пелись в узком кругу музыкально грамотной интеллигенции, а какие распространялись широко, становились популярными и даже народными (а это не одно и то же)? Все ли они сохранялись в памяти поющих в том виде, как вылились из-под пера поэта, или в устном бытовании претерпели изменения? Чтобы ответить на эти вопросы с исчерпывающей полнотой и установить закономерности перехода стихов в песню, потребовалось бы не одно специальное исследование. Многое в этом направлении уже сделано.

Изучение литературных источников русских песен ведет свою историю с конца XIX — начала XX века. Пионерами в этой области были известные филологи и фольклористы В. Н. Перетц и A. И. Чернышев. [1] С иной стороны к изучению истории русской песни подошли музыковеды — их интересовали сведения об авторах музыки на слова русских поэтов. [2] Незадолго до Октябрьской революции исследователи занялись изучением перехода стихотворений в литературно-музыкальный быт, в песенники и лубочные издания. [3] Эта работа была успешно продолжена советскими учеными в 20-е годы. [4] Наиболее полным для своего времени обобщением предшествующих исследований и оригинальным опытом в этой области были работы И. Н. Розанова. [5] Хотя в ряде положений, высказанных им, отразилась господствовавшая в те годы вульгарно-социологическая методология, но его исследования — благодаря богатству фактических сведений и точным, свежим наблюдениям над художественной природой песен — сохраняют свою ценность.

Изучением песен и романсов литературного происхождения занимались и другие советские фольклористы и литературоведы — Н. П. Андреев, Ю. М. Соколов, В. И. Чичеров, А. М. Новикова, А. В. Позднеев. Специальные разыскания вели и музыковеды — Б. Вольман, Е. Гиппиус, А. Глумов, М. Друскин, Т. Ливанова, А. Шилов, В. Васина-Гроссман, Д. Житомирский, А. Сохор, Б. Добровольский и другие, чьи работы, к сожалению, недостаточно учитываются историками русской поэзии. [6] Новые исследования и публикации расширяют и уточняют наши представления о русской вокальной лирике, о месте произведений русских поэтов и композиторов в устном репертуаре масс. Но все же остается еще много неясного в истории русской песни и романса. Здесь предстоит большая и увлекательная работа.

Еще лет десять назад, когда вышли в свет последние издания сборников, подготовленных И. Н. Розановым, создавалось впечатление, что первым русским поэтом, чьи стихи стали петься, был М. В. Ломоносов, да и у него в устный обиход вошло только одно стихотворение. В действительности же «оживление» поэзии музыкой, проникновение стихов в музыкально-поэтический быт, как установлено в последнее время, началось значительно раньше.

В средневековой Руси устная народная поэзия и литература (письменность) хотя и соприкасались чаще, чем это принято думать, все же устная поэзия оставалась по преимуществу песенной, письменность же поэзии в собственном смысле этого слова долгое время не знала. Первые известные нам русские стихи (вирши) датируются концом XVI — началом XVII века, но о судьбе их в интересующем нас плане ничего достоверного неизвестно. Самая ранняя из дошедших до нас авторских «песен» XVII века — анонимные стихи о «весновой службе» [7] — в музыкально-поэтический быт не проникла. Элементы индивидуального литературного творчества можно усмотреть лишь в некоторых песнях, записанных

в 1619–1620 годах для английского путешественника Р. Джемса. Песни П. А. Квашнина и других авторов XVII века, созданные как стилизации в духе народной любовно-бытовой лирики, [8] по-видимому, остались фактом литературы — может быть, именно потому, что не могли внести в быт ничего принципиально нового по сравнению с народной песней.

И все-таки, когда мы переходим в XVII век, здесь уже нет недостатка в фактах, которые со всей очевидностью свидетельствуют, что виршевая поэзия того времени была, в сущности даже более песенной, чем книжной. Правда, первоначально это были преимущественно духовные гимны, или псальмы, — трехголосные песни, исполнявшиеся хором без инструментального сопровождения (a capella). В «Лексиконе славеноросском», составленном Берындою и изданном в 1627 году, уже находим и соответствующие определения: «Псалом — пение, песенка, игранная на инструменты, або спеваная песнь» и «Песнь — песенка, так спеваная, як граная…». Указание в «Лексиконе» на инструмент не должно смущать: оно воссоздает каноническое представление о пении религиозных гимнов в сопровождении струнного инструмента древних евреев. На Руси же, в музыкально-поэтическом обиходе, псальма — не то же, что псалом, и исполнялась она не как «граная», а как «спеваная песнь», без аккомпанемента. Среди авторов псальм XVII века следует назвать в первую очередь Дмитрия Ростовского, чьи произведения перешли в рукописные песенники XVIII века, и монаха Новоиерусалимского монастыря (под Москвой) Германа, чьи песни встречаются в песенниках с начала 1680-х годов и доходят до XIX века (их можно встретить, например, в сборнике П. Бессонова «Калики перехожие»). [9]

Особенно же замечательна стихотворная «Псалтырь» Симеона Полоцкого, опубликованная в 1680 году и тогда же положенная на музыку композитором В. П. Титовым, первым выдающимся мастером хоровой музыки («Псалтырь рифмотворная», содержащая 135 псальм). [10] «Псалтырь» Полоцкого — Титова представляет собой важный факт русской музыкально-поэтической культуры конца XVII века, порывающей с церковно-каноническим стилем. Псальмы Полоцкого — Титова исполнялись не в культовых целях, а в домашнем быту и удовлетворяли уже больше эстетическим, нежели религиозным чувствам русских людей той эпохи. Именно здесь берет свое начало традиция оригинальных переложений русскими поэтами псалмов, которые служили им удобной, хотя и не всегда безопасной формой выражения передовых философских и общественных воззрений (Ломоносов, Державин, Пушкин). В рукописных песенниках XVIII века встречаются псальмы на стихи Полоцкого и с музыкой неизвестных композиторов (например, «Муж буй в сердцы глаголаше…»), что лишний раз свидетельствует об их популярности. Проникли в песенники и другие произведения С. Полоцкого — например, восемь стихотворений из «Рифмологиона». Таким образом, Полоцкий по праву может считаться первым известным русским поэтом-песенником, чье творчество вылилось в формы, обусловленные характером и уровнем современной ему культуры.

В XVII веке, наряду с духовными псальмами, появляются и светские песни. Зародыши любовной лирики некоторые исследователи видят уже в переложениях «Песни песней» Ф. Скорины (XVI в.) и М. Хоныкова (1670-е годы). [11] Но, независимо от «Песни песней», среди псальм конца XVII — начала XVIII века появляются тексты, далекие по своему содержанию от традиционных для древнерусской поэзии мотивов. Так, в рукописный сборник «Псалмы душеполезные», хранящийся в Государственной публичной библиотеке в собрании Ф. И. Буслаева, включено восемь приветственных и любовных песен. В другом сборнике, «Канты и псальмы», также принадлежавшем Буслаеву, находим застольную песню неизвестного автора, где, между прочим, есть такая строфа:

Покинем все печали, Гуляючи с друзьями, Любовью будем жарки, Примемся все за чарки. [12]

Тематика светских песен конца XVII — начала XVIII века оказывается довольно разнообразной — здесь и описания баталий, и поздравления царей с победой, и песни о воссоединении Украины с Россией, и о пользе учения (например, «Отроче юный, из детства учися…» С. Полоцкого), и даже о «свободности» и о «фортуне», но преимущественно это песни застольные («Для чего не веселить ся…», «Здравствуй тот, кто пьет…», «Пейте, братцы, попейте…») и песни любовного содержания — достаточно чувствительные и даже галантные. Последние долгое время приписывались В. Монсу, но современные исследователи полагают, что большая их часть принадлежит неизвестным поэтам и, возможно, какой-то талантливой поэтессе Петровского времени. [13] Правда, песни светского содержания занимали в песенном репертуаре XVII века еще весьма скромное место. По подсчетам А. В. Позднеева, в известных нам песенниках XVII века встречается свыше 440 песен, и из них только 20 разрабатывают «мирские» сюжеты (некоторые из них, впрочем, распространялись в большом количестве вариантов — например, песня «Ах, свет горький…» насчитывает их до тридцати). [14] Как можно заключить на основании изучения рукописных песенников, светская песенная виршевая поэзия бытовала преимущественно в средних слоях городского населения. Именно эта демократическая городская среда и составила ту аудиторию, к которой прежде всего и обратятся Феофан Прокопович, Кантемир, Тредиаковский и Ломоносов и которая на протяжении всего XVII века окажется наиболее восприимчивой к песнетворчеству русских поэтов и композиторов. Она станет и основным передатчиком новых песен в крестьянскую массу, хотя многие эти песни усваивались крестьянами и непосредственно от музицирующих дворян, особенно в помещичьих усадьбах.