Пест-серебрушка
Шрифт:
Пест не проронил ни звука, лишь закусил нижнюю губу и выпрямился. Рунок нагнулся над восковой дощечкой и взглянул на писанину мальчишки.
– Ох ты горюшко! Жимолость так не пишется! Нет там буквы «ы»! – Он уже хотел снова отвесить Песту подзатыльника, но заметил, что тот поглядывает в окно. За окном, вид из которого выходил на околицу селения, происходила процедура прощания. Пикард, староста и еще двое мужиков обнимались.
– Дядько Рунок, а куда Пикард уходит? Да еще в латах кожаных?
– В городище он идет. В Вивек.
– А почему Пикард и зачем его в латы одели?
– На дорогах лихого люда хватает, а уж одинокого ходока им раз моргнуть, прирезать. Так, может, он еще ноги унести сумеет. А его отправили, ибо пришлый он, из лихого люда, но смертью не пачканный. Да и долг живота у него. Перед Акилурой живот в долгу держит он. Она его, раненого, выхаживала и сказала, что проклят он. Родовым проклятьем проклят. Не может он наследников иметь. Вот и послали его в городище. Судачат, что сам вызвался… – Рунок отвел взгляд от окна, где Пикард, переобнимавшись со всеми, пошел прочь от селения. У крайнего дома он остановился и, обернувшись, поклонился в пояс, достав рукой земли и прихватив щепотку. Выпрямившись, он посыпал голову землей и, развернувшись, пошел прочь от села.
– А далече до Вивека идти? – спросил Пест, не отрывая взгляда от удаляющейся спины Пикарда.
– Две недели, ежели на коне по тракту. Пикард – не дурак и по тракту не пойдет. Я так мыслю, он по лесу, вдоль тракта пойдет. Он лихой люд знает и на рожон не полезет.
– Это ж ему не две недели ногами идти!
– Месяц в одну сторону и обратно еще месяц, так что к посевной обернуться должон. – Рунок взглянул на задумавшегося Песта. – О чем задумался?
– Боязно за Пикарда, дядько Рунок. Голову сложить может.
– Всегда боязно, Пест. И голову сложить может и ни с чем вернуться. Ты на Акилуру смотри. Ей уж скоро сотня зим будет. Старшой как-то спросил ее, отчего та единому душу не отдает. Знаешь, что она ответила? «На кого я вас оставлю? Перемрете без слова духов местных да совета предков мудрых!» Мамка мне так рассказывала. Вот! То и страшно, Пест. Ежели без нее останемся, то худо совсем будет. Она и зверя голодного от села отводит, и слово о неурожае от духов вещает. Ежели б не она, народ с голоду не раз зимой душу единому отдал бы. Вот это страшно!
– А как мы без Акилуры раньше жили? – задал совсем не детский вопрос Пест.
– Как другие. Так же и жили. Лапти последние да детей на торжище бы везли, чтобы знахарку какую к себе переманить. Без них совсем худо было бы… – Рунок еще раз взглянул в окно и, не найдя спины Пикарда, скомандовал Песту: – Следующую букву пиши. Завтра прописные писать учиться будем…
Спустя несколько месяцев
Едва рассвело, дверь в дом старосты с грохотом открылась. Вошла Акилура, крикнув на весь дом:
– Старшой! Собирай мужиков!
– Чего кричишь? – воскликнул
– Пикард на лысом холме лежит! Медведь подрал его! Не успеете – до седьмого колена прокляну!
После этих слов староста подобрался и спешно начал одеваться.
– Пальта! Детей буди! Глав родов и воев ихних нихай ко двору зовут, да с латами и оружием!
Немолодая женщина выскочила из-за печи и, взглянув на супруга, мигом кинулась за печь. Спустя полминуты оттуда пулей выскочили трое ребят и скрылись в дверном проеме, чуть не сбив Акилуру.
– Собирай мужиков, а я к лесу пойду. С хозяина леса долг спрошу, он вас коротким путем проведет. Да не медлите, как соберетесь сразу к лесу идите.
Староста не ответил. Он кивнул и продолжил затягивать шнуровку на нагруднике, а старуха маленькими шагами, но быстро перебирая ногами, вышла из дому…
– Лесничий, дружочек! Возьми пирожочек да ко мне подойди. Помощь мне окажи, – повторяла Акилура как мантру, положив кусок пирога на пень, который находился на границе леса. Сзади послышался топот мужиков. Старуха вытянула назад руку, давая знак им остановиться.
Одетые в кожаную броню мужики остановились на расстоянии ста метров. Акилура умолкла и, замерев, стала вглядываться в лес. Спустя минуту она слегка хлопнула в ладоши. Звук же от такого хлопка вышел оглушительный и эхом разнесся по окрестностям.
– Чего шумишь? Тут я! – послышалось из-под ног старухи. Из травы поднялась кривая ветка.
Используя пару веток как руки, а другую пару – как ноги, она поднялась. – С чем пришла?
– Долг с тебя спросить хочу! – прокаркала та в ответ.
– Долг говоришь? – Писклявый голос ветки приобрел задумчивые нотки. – Чем долг взять хочешь?
– Мужик, что на лысом холме, живой?
– Живой покамест!
– Вот к тому мужику и отведешь старшого села с людьми. И зверя от мужика того отведешь!
– Зверя-то я отведу, а старшой не знает к лысому холму дороги?
– Знает, но ты его своими тропами поведешь!
От этих слов Акилуры ветка зашипела.
– Не бывать тому, чтобы по моей тропе человек шастал!
– Я тебя не просто так прошу! Я с тебя долг живота требую!
– Не бывать, я сказал! – Писк ветки приобрел истеричные нотки.
– Забыл ты, кто тебя из духов лесных вытащил! Забыл, кто тебя кормит! – Акилура протянула руку с разбухшими суставами в сторону ветки и сжала пальцы в кулак. Сжимая кулак до побелевших костяшек, она начала его вращать. От ветки послышался писк, наполненный болью. – Я тебя хозяином леса сделала, я тебя от магов пришлых прятала, я тебя кормлю силою своею! Забыл ты, чье сердце под лавкой у меня лежит! Силу в себе почуял!
– Сделаю! Сделаю, отпусти! – На срыве пищала ветка, изгибаясь в причудливые формы. – Все сделаю!