Шрифт:
Владимир Набоков
Пьесы в прозе
Событие Изобретение Вальса Человек из СССР (1-е действие) Трагедия господина Морна (рецензия)
Событие
Действие первое
Мастерская Трощейкина. Двери слева и справа. На низком мольберте, перед которым стоит кресло (Трощейкин всегда работает сидя), -- почти доконченный мальчик в синем, с пятью круглыми пустотами (будущими мячами), расположенными полукольцом у его ног. К стене прислонена недоделанная старуха в кружевах, с белым веером. Окно, оттоманка, коврик, ширма, шкап, три стула, два стола. Навалены в беспорядке папки. Сцена сначала пуста. Затем
Трощейкин.
Люба! Люба!
Слева не спеша входит Любовь: молода, хороша, с ленцой и дымкой.
Что это за несчастье! Как это случаются такие вещи? Почему мои мячи разбрелись по всему дому? Безобразие. Отказываюсь все утро искать и нагибаться. Ребенок сегодня придет позировать, а тут всего два. Где остальные?
Любовь.
Не знаю. Один был в коридоре.
Трощейкин.
Вот, который был в коридоре. Недостает зеленого и двух пестрых. Исчезли.
Любовь.
Отстань ты от меня, пожалуйста. Подумаешь -- велика беда! Ну -- будет картина "Мальчик с двумя мячами" вместо "Мальчик с пятью"...
Трощейкин.
Умное замечание. Я хотел бы понять, кто это, собственно, занимается разгоном моих аксессуаров... Просто безобразие.
Любовь.
Тебе так же хорошо известно, как мне, что он сам ими играл вчера после сеанса.
Трощейкин.
Так нужно было их потом собрать и положить на место. (Садится перед мольбертом.)
Любовь.
Да, но при чем тут я? Скажи это Марфе. Она убирает.
Трощейкин.
Плохо убирает. Я сейчас ей сделаю некоторое внушение...
Любовь.
Во-первых, она ушла на рынок; а во-вторых, ты ее боишься.
Трощейкин.
Что ж, вполне возможно. Но только мне лично всегда казалось, что это с моей стороны просто известная форма деликатности... А мальчик мой недурен, правда? Ай да бархат! Я ему сделал такие сияющие глаза отчасти потому, что он сын ювелира.
Любовь.
Не понимаю, почему ты не можешь сперва закрасить мячи, а потом кончить фигуру.
Трощейкин.
Как тебе сказать...
Любовь.
Можешь не говорить.
Трощейкин.
Видишь ли, они должны гореть, бросать на него отблеск, но сперва я хочу закрепить отблеск, а потом приняться за его источники. Надо помнить, что искусство движется всегда против солнца. Ноги, видишь, уже совсем перламутровые. Нет, мальчик мне нравится! Волосы хороши: чуть-чуть с черной курчавинкой. Есть какая-то связь между драгоценными камнями и негритянской кровью. Шекспир это почувствовал в своем "Отелло". Ну, так. (Смотрит на другой портрет.) А мадам Вагабундова чрезвычайно довольна, что пишу ее в белом платье на испанском фоне, и не понимает, какой это страшный кружевной гротеск... Все-таки, знаешь, я тебя очень прошу, Люба, раздобыть мои мячи, я не хочу, чтобы они были в бегах.
Любовь.
Это жестоко, это невыносимо, наконец. Запирай их в шкап, я тебя умоляю. Я тоже не могу, чтобы катилось по комнатам и лезло под мебель. Неужели,
Трощейкин.
Что с тобой? Что за тон... Что за истерика...
Любовь.
Есть вещи, которые меня терзают.
Трощейкин.
Какие вещи?
Любовь.
Хотя бы эти детские мячи. Я не могу. Сегодня мамино рождение, значит, послезавтра ему было бы пять лет. Пять лет. Подумай.
Трощейкин.
А... Ну, знаешь... Ах, Люба, Люба, я тебе тысячу раз говорил, что нельзя так жить, в сослагательном наклонении. Ну -- пять, ну -- еще пять, ну -- еще... А потом было бы ему пятнадцать, он бы курил, хамил, прыщавел и заглядывал за дамские декольте.
Любовь.
Хочешь, я тебе скажу, что мне приходит иногда в голову: а что если ты феноменальный пошляк?
Трощейкин.
А ты груба, как торговка костьём.
Пауза.
(Подходя к ней.) Ну-ну, не обижайся... У меня тоже, может быть, разрывается сердце, но я умею себя сдерживать. Ты здраво посмотри: умер двух лет, то есть сложил крылышки и камнем вниз, в глубину наших душ, -- а так бы рос, рос и вырос балбесом.
Любовь.
Я тебя заклинаю, перестань! Ведь это вульгарно до жути. У меня зубы болят от твоих слов.
Трощейкин.
Успокойся, матушка. Довольно! Если я что-нибудь не так говорю, прости и пожалей, а не кусайся. Между прочим, я почти не спал эту ночь.
Любовь.
Ложь.
Трощейкин.
Я знал, что ты это скажешь!
Любовь.
Ложь. Не знал.
Трощейкин.
А все-таки это так. Во-первых, у меня всегда сердцебиение, когда полнолуние. И вот тут опять покалывало, -- я не понимаю, что это такое... И всякие мысли... глаза закрыты, а такая карусель красок, что с ума сойти. Люба, улыбнись, голуба.
Любовь.
Оставь меня.
Трощейкин (на авансцене).
Слушай, малютка, я тебе расскажу, что я ночью задумал... По-моему, довольно гениально. Написать такую штуку, -- вот представь себе... Этой стены как бы нет, а темный провал... и как бы, значит, публика в туманном театре, ряды, ряды... сидят и смотрят на меня. Причем все это лица людей, которых я знаю или прежде знал и которые теперь смотрят на мою жизнь. Кто с любопытством, кто с досадой, кто с удовольствием. А тот с завистью, а эта с сожалением. Вот так сидят передо мной -- такие бледновато-чудные в полутьме. Тут и мои покойные родители, и старые враги, и твой этот тип с револьвером, и друзья детства, конечно, и женщины, женщины -- все те, о которых я рассказывал тебе -- Нина, Ада, Катюша, другая Нина, Маргарита Гофман, бедная Оленька, -- все... Тебе нравится?
Любовь.
Почем я знаю? Напиши, тогда я увижу.
Трощейкин.
А может быть -- вздор. Так, мелькнуло в полубреду -- суррогат бессонницы, клиническая живопись... Пускай будет опять стена.
Любовь.
Сегодня к чаю придет человек семь. Ты бы посоветовал, что купить.
Трощейкин (сел и держит перед собой, упирая его в колено, эскиз углем, который рассматривает, а потом подправляет).
Скучная история. Кто да кто?
Любовь.
Я сейчас тоже буду перечислять: во-первых, его писательское величество, -- не знаю, почему мама непременно хотела, чтоб он ее удостоил приходом; никогда у нас не бывал, и говорят, неприятен, заносчив...