Пьесы
Шрифт:
ФРАНК. Положи на место журналы! Не трогай.
ТОМАС. Да я просто их передвинул.
ФРАНК. Это ты так видишь. А я это вижу иначе.
Ты в своем уме?
ТОМАС. Вот, я кладу их.
ФРАНК. Зачем?
Сядь лучше и выпей чего-нибудь.
Не будем ссориться…
Ты
ТОМАС. Учитель?
ФРАНК. Ты параноик, тебе трудно. Да уж, понимаю… Я сам много об этом думал. Когда мы были маленькими, ты и я, то все всегда задавали нам один и тот же вопрос: кем же ты будешь, когда вырастешь? Помнишь?
Помнишь ведь?
Неужели тебя никто никогда не спрашивал, кем ты будешь, когда вырастешь?.. Удивительно… Я это и имею в виду. Что больше так не делают. Такой вопрос детям больше не задают… Разве это не страшно?.. Если вдуматься… Сядь…
Я расскажу про мою двоюродную сестру. Ее зовут Мария. Рассказать? Хочешь знать, кто такая Мария? Хочешь знать, что она для меня значит?.. Когда мне было семь лет, она меня соблазнила на чердаке. (Садится на стол.) Да вот… Когда она отодвинула крайнюю плоть на моем члене, я думал, что головка просто выпадет. Я испугался. Выскочил в сад, сел на велосипед и объехал наш квартал раз пять или шесть… Ей тоже было семь. После этого мы были вместе каждое лето… Она жила в городе, но на лето приезжала к нам, на дачу… И мы были вместе, прятались и… трахались… Было очень здорово… Никогда не забуду ее тихонькие вскрики — я был так горд… Но в то лето, когда ей исполнилось четырнадцать, она приехала, как обычно, к нам… у нее выросла грудь… и когда взрослые легли спать, я тихонько постучал в дверь ее комнаты, и она впустила меня, я не знаю, о чем мы там болтали, но… но когда я подошел к ней сзади и потрогал ее за грудь, от которой я целый день не мог оторвать глаз, она вдруг рассердилась, отвернулась, ударила меня и заорала, какого черта я вообще там делаю… Не думаю, что я ее сразу понял, я попробовал снова схватить ее за грудь, но она стала другой, она вся сгнила. Я отомстил за себя: я ее продал своим приятелям, они оттрахали ее, впятером, в овраге за заводом… Знаешь, чем пахнет это кресло во время дождя?.. Человеческим существом. Человеком. Человеческой плотью.
ТОМАС. Ну на нем же сидят люди.
ФРАНК (встает). Но я — никогда. Ты не заметил? Я никогда не сажусь в это кресло. Боюсь соскользнуть. Оно, видимо, кожаное… Зависит, правда, от того, какого пола человек, о котором ты думаешь, — мужского или женского — ни о каких аборигенах я не думаю, ни о ком конкретно, во всяком случае.
ТОМАС. И о чем же ты думаешь?
ФРАНК. О Йенне.
ТОМАС. О Йенне?
ФРАНК. Да, представляешь. Катарина уезжает в Милан во вторник. На выставку.
ТОМАС. Вот как.
ФРАНК. Да, итальянская мебель входит в моду — модно и стильно. Диваны и пледы.
ТОМАС. Ты тоже едешь?
ФРАНК. Как тебе? Ты любишь порнографию?
ТОМАС. Порнографию?
ФРАНК. Да. Любишь порнографию?
ТОМАС. Нет.
ФРАНК. А я люблю.
ТОМАС. Почему ты спрашиваешь?
ФРАНК. Не знаю… Ты совсем не любишь порнографию?
ТОМАС. Нет… А чего, собственно?
ФРАНК. Тебе нравится брутальная сексуальность?
Я люблю любую сексуальность… Лишь бы брутальную.
Любую брутальность, лишь бы сексуальную… Что бы ты сказал, если бы я наклонился — сейчас я, пожалуй, далековато, — ну хорошо, я могу встать… потом я подойду к тебе, поверну руку вот так, и что, если я буду ласкать твои член поверх штанов, вот так… вверх и вниз, можно? Можно я достану его, подержу?.. Нельзя?.. А можно я вставлю мой член в твой анус? Можно я введу мой член в твой анус? Два раза. Нельзя мой член в твой анус? Даже если я его потом вытащу?.. А что тебя интересует?.. Ты никогда о таком не думаешь?
А мне кажется, это так здорово. Так красиво. Тебе вообще никакая порнография не нравится?
А мне очень нравится. По-моему, это очень красиво.
ТОМАС. Да?
ФРАНК. Мне кажется, это так красиво, когда два мужчины целуют друг друга в губы.
Так прекрасно.
ТОМАС. Мы едва знакомы.
ФРАНК. Мы с тобой?.. Да нет же, нет, помилуй бог… Я не имел в виду тебя и меня, я говорил вообще — людей вообще, которые целуют друг друга в губы.
Мы же едва знакомы. Я не умею так непринужденно разговаривать. Ты правда думаешь, что я мог бы вот так вот сидеть и болтать с коллегами по работе, во время обеденного перерыва?.. Господи помилуй, да в жизни не стал бы. Они уже большие ребята, большие мальчики, большие парни… Им нужен папа. Им нужен большой папа. Им нужен большой папа с большим членом, перед которым они могли бы упасть на колени и сосать… К этому все и сводится — ты этого еще не понял?.. Но они этого в жизни не осмелятся признать — и все равно у них свои проблемы, своя боль… В этом все дело — своя боль. Они чувствуют такую боль… Они не хотят ее чувствовать… Поэтому они заводят себе одну женщину за другой и рожают все время детей, о которых не могут позаботиться, поэтому они пьют, кричат и проклинают себя… Но ты думаешь, об этом они говорят, сидя в темноте? Нет, этого они не могут. Вместо этого они идут и продолжают охотиться за маленькими девочками… (Берет со столика хрустальную вазу.) Смотри, какой свет виден с другой стороны — прямо какой-то невероятный… Ты не нашел свои очки?
ТОМАС. Нет.
ФРАНК (вальяжно кидает тяжелую хрустальную вазу ТОМАСУ). Ну пожалуйста… (Осторожно.) Не знаю, могу ли я говорить с тобой о таких вещах… Думаешь, могу?
ТОМАС (поймал вазу и теперь бросает ее так же вальяжно обратно). О каких?
ФРАНК (ловит вазу). Ну о таких… как я начал говорить… Можно?
ТОМАС. Ну давай… Попробуй…
ФРАНК. Да… я попробую…
Ты не замечаешь?
ТОМАС. Ну наверное…
ФРАНК. Что?