Пьесы

Салихов Данил

Исмай. Нет, абый, я не люблю военные игры, я вообще войны боюсь.

Кадыр (подходит к Айрату, Садрыю указывает на дверь). На место!

Садрый. Есть. (Идёт к двери и становится по стойке смирно.)

Айрат (медленно встаёт). Ты, товарищ, знаешь, с кем разговариваешь?

Кадыр. Что?

Айрат. Ты соображаешь, кто перед тобой стоит?

Кадыр. Враг народа!

Садрый. Немец!

Айрат.

Я полковник НКВД Айрат Харисович Галин. Смирно!

Кадыр встаёт смирно. Через некоторое время Айрат давится от смеха.

Смирно!

Кадыр. Да, тебя в разведуправлении здорово научили врать, подонок. Убью! (Хватает Айрата за шею.)

Исмай. Дяди, дяди, не деритесь! (Плачет.)

Входят Нагима и Адам с дубинкой.

Дядя, чего ты смотришь, убивают ведь!

Адам (стоит у дверей улыбаясь, руки в боки). Ничего, ничего не будет. Дурак – он дурак, живучий народ!

Нагима. Бессовестный ты! Не приведи тебе бог нашей болезни, нашей судьбы! (Шваброй ударяет Кадыра.) Иди отсюда, говорю тебе.

Что ты делаешь, гад! Он ведь тоже такой же, как ты, человек!

Кадыр отступает к кровати.

Кадыр (смотрит на свои руки, которые готовы были задушить в исступлении). Кровь мне нужна, кровь людская! Я без этого жить не могу. Слышите, кровь нужна! (Всхлипывает.) Подайте мне одного человека! Я душу его успокою! Подайте! Приведите! (Трясёт свою кровать с плачем, потом, устав, припадает к подушке.)

Адам. Человек… Ты ошибаешься, бабушка. (Показывая на Кадыра.) Вот один из ваших людей, который живёт, пользуясь нынешними льготами! Да, он человек, ему хорошие лекарства, ему хорошие условия, хорошая еда, всё вне очереди! А вы, вы-то что за люди будете? Говорят, вас не впускают в сословие людей. Вы счастливы: вам хорошо, спокойно жить. А вот нам, нам тяжело жить. Эх, тяжело нам жить, вам – хорошо. Вам ни о чём не приходится думать. А вот нам Бог дал разум, как ты говоришь… Как жить с утра до вечера, кто тебя унизит… Где раздобыть еду, как одеться?

Нагима. Не сравнивай всех людей с ним.

Адам. Здесь – он один, а на самом деле их тысячи. Что, миллионы людей один Кадыр душил? Они среди нас, с нами живут, дышат одним с нами воздухом. Без очереди получают еду, одежду. А ты себя за человека считаешь…

Нагима. Нам самим надо оставаться людьми!

Адам. Невозможно. Мир похож на дурдом. Нас обманывают, обводят вокруг пальца, а мы только повинуемся.

Нагима. Аллах есть, Аллах всё видит.

Адам. Да, Аллах есть. Если раньше нам говорили, что мы будем жить в раю, то сейчас говорят, что наши дети будут жить там. Обманывали тогда, обманывают и сейчас. И слова-то нашли какие: ради будущего поколения… А когда мы для себя будем жить? Человек приходит в мир лишь однажды… И у него есть право пожить для себя. А те и сами в раю живут, и их дети, и их отпрыски тоже будут жить в раю.

Нагима. От судьбы не убежишь. Кривое дерево растёт в сук.

Адам.

Глупая ты, бабуля. Я работаю здесь около двадцати лет. Не помню, чтобы здесь лежал кто-нибудь из детей больших начальников. От них придурки не рождаются, а если и рождаются, то быстро умирают. Вот так-то. Всё во мне застыло, бабуля. Всё собирается вот здесь, в сердце. И это невозможно пробить. Работаешь, работаешь и не можешь достичь желаемого. А кто-то не работает, но живёт лучше тебя, ещё командует тобой. С куриными-то мозгами! И тобой командует. И топчет в тебе всё человеческое. Смеются над нами – и мы должны кому-нибудь отомстить. (Уходит.)

Нагима. Мне от жизни многого не надо. Лишь бы уголок, где можно, расстелив намазлык, помолиться. Всю жизнь проработав, не добиться даже этого… Даже слепой крот может себе гнездо сделать. А у меня и этого нет. И савана для похорон тоже… В чём предстать перед Аллахом?

Айрат. Не переживай, бабуля, когда умрёшь, найдётся и саван, и те, кто тебя похоронят. Ещё никто не остался не погребённым.

Нагима (подходит к Кадыру и гладит его по голове). Что ты делаешь, Кадыр? Зачем ты к нему пристаёшь? Он ведь тоже, как ты и я, невольник судьбы.

Кадыр. Что поделать? Я бы и не трогал. Они ведь, они приказывают.

На заднем плане медленно возникают портреты Сталина, Берии, Жданова, ещё какие-то портреты, но их не распознать, они словно в тумане.

Вон, вон, видите, грозят пальцем. Вы ещё не знаете, это не только те, кто здесь, – их много. Я боюсь. Эби, я боюсь. Через мои руки прошли сотни судеб. Они, да, они мне приказывали. Я остался виноватым. Видите, вон, вон, бегут, прикрыв лица чёрным! Вы не можете их узнать. Они убегают. А вот души тех, кто прошёл через мои руки, меня со всех сторон сжимают, давят, пугают… Вот опять идут. Эби, эби, милая, спаси меня! (Прижимается к Нагиме.) Они идут убивать меня. Вон входят в окна, в двери. Спасите! Спасите! (Запрыгивает на подоконник, хватается за решётки. Глядя на зрителей.) Я не виноват, не виноват я! Я всего лишь исполнитель. Спасите, спасите, мне хочется жить.

Айрат (кричит Садрыю.) По какому поводу ты застыл? Позови палача с дубинкой. Пусть тебя свяжут!

Нагима. Не надо, Садрый, не зови! Он сейчас успокоится.

Исмай. Эби, позовём того человека. Когда он укутывает во влажные простыни, Кадыр-абый успокаивается. Неделями лежал на кровати. Позовём. И нам будет спокойнее.

Нагима. Не надо, Исмагил! Похоже, та влажная простыня унесёт его на тот свет. Спустись, Кадыр. (Берёт его за руки, и тот спускается.) Отдохни, отдохни. Поживёшь ещё, поживёшь.

Исмай. Все мы ещё поживём.

Садрый. А я никогда не умру! Я живучий! Поэтому я врагов не боюсь. Выживаю, и опять на фронт. Я не успокоюсь до тех пор, пока Гитлера не сдам Сталину. А уж что ему делать с Гитлером, Сталин сам знает. А потом, Нагима-апа, я увезу тебя в Россию как жену.

Нагима. Ладно, Садрый, ладно, так и сделаешь.

Исмай. А я у вас буду кучером.

Садрый. Будешь. Запряжём трёх рыжих коней, договорились? Исмагил, здорово ведь будет, да?