Петербургский сборник
Шрифт:
XXI
Не заговаривал никтоС Коринной… сам ее родительБоялся дочки… но затоЧудак застенчивый, учительУездный, бледный человек —Ее преследовал стихамиИ предлагал ей со слезами«Всего себя… на целый век»…Клялся, что любит беспорочно,Но пел и плакал он заочно,И говорил ей сей ПарисВ посланьях: «ты» – на деле: – «вы-с».О жалкой, слабый род! О времяПолупорывов, долгих думИ робких дел! О век! о племяБез веры в собственный свой ум!XXII
О!!!.. Но – богиня песнопений,О муза! – публика мояТерпеть не может рассуждений…К рассказу возвращаюсь я.ОтдельноXXIII
Но вот – среди толпы густойМелькает быстро перед вамиРебенок робкий и немойС большими, грустными глазами.Ребенок… Ей пятнадцать лет.Но за собой она невольноВлечет вас… за нее вам больноИ страшно… бледный, томный цветЛица, – печальный след сомненийТревожных, ранних размышлений,Тоски, неопытных страстей,И взгляд внимательный – все в нейВам говорит о самовластнойДуше… ребенок бедный мой!Ты будешь женщиной несчастной…Но я не плачу над тобой…XXIV
О, нет! пускай твои желанья,Твои стыдливые мечты,В суровом холоде страданьяПогибнут… не погибнешь ты.Без одобренья, без участьяСреди невежд осужденаТы долго жить… но ты сильна.А сильному не нужно счастья.О нем не думай… но судьбеНе покоряйся; знай: в борьбеС людьми таится наслажденьеНеистощимое: презренье.Как яд целительный, оноИ жжет и заживляет рануДуши… но мне пора давноВернуться к моему «роману»:XXV
Вот перед вами в вырезномЗеленом фраке – шут нахальный.Болтун и некогда «бель-ом»,Стоит законодатель бальный,Он ездит только в «высший свет»,А вот – неистово развязныйДовольно злой, довольно грязныйОстряк; вот парень средних лет,В венгерке, в галстухе широком.Глаза навыкат, ходит боком,Хрипит и красен, как пион.Вот этот черненький – шпионИ шулер, – впрочем, малый знатный,Угодник дамский, балагур…А вот помещик благодатныйИз непосредственных натур.XXVI
Вот старичок благообразный,Известный взяточник – а вотСветило мира, барин праздный,Оратор, агроном и мот,Чудак, для собственной потехиЛечивший собственных людей…Ну – словом, – множество гостей.Варенье, чернослив, орехи,Изюм, конфекты, кренделькиНа блюдцах носят казачки…И, несмотря на пот обильный,Все гости тянут чай фамильный.Крик, хохот, топот, говор, звонСтаканов, рюмок, шпор и чашек…А сверху, с хор, из-за колоннГлазеют кучи замарашек.XXVII
. . . . . . . .. . . . . . . .. . . . . . . .. . . . . . . . {19} Чувствительный артиллерист,Путеец маленький, невзрачный,И пехотинец с виду мрачный,И пламенный кавалерист —Все тут как тут… Но вы, кутилы,Которым барышни не милы,Гроза почтенных становых,Владельцы троек удалых,И покровители цыганок —Вас не видать на тех балах —Как не видать помадных банокНа ваших окнах и столах! {20} Превозносимый всем уездомДом обольстительной вдовыБывал обрадован приездомГостей нежданных из Москвы.Чиновник, на пути в отцовскийДалекий, незабвенный кров —(Спасаясь19
Точки стоят здесь на месте следующих четырех строк, выпущенных цензурой в тексте поэмы, напечатанном в «Петербургском сборнике»;
Об офицерах, господа,
Мы потолкуем осторожно…
(Не то рассердятся – беда!)
Но перечесть их… Это можно.
20
После этой строки начинается новая (XXVIII) строфа, что не отмечено в журнальном тексте.
XXIX
Бывало – в хлебосольный домИз дальней северной столицыПромчится борзый лев; и львомВесьма любуются девицы.В деревне лев – глядишь – ручнойЗверёк – предобрый; жмурит глазки;И терпеливо сносит ласкиГостеприимности степной.В деревне – водятся должишкиЗа ним… играет он в картишки…Не платит… но как разговорЕго любезен, жив, остер!Как он волочится небрежно!Как он насмешливо влюблен!И как забудет безмятежноВсе, чем на миг был увлечен!К «Помещику» приложены прекрасные картинки, рисованные г. Агиным. Мы очень рады случаю отдать должную справедливость таланту этого молодого художника, Г. Тимм – бесспорно лучший рисовальщик в России, но в его карандаше ничего нет русского. Смотря на картинки г. Агина, невольно вспомнишь стих Пушкина: «Здесь русский дух, здесь Русью пахнет». Его картинки к «Помещику» – загляденье! – за исключением, впрочем, четырех, которые не удались, как 16-я, 17-я и 19-я, или мало удались, как 11-я.
В начале прошлого года г. Майков подарил публику прекрасною поэмою «Две судьбы»; в начале нынешнего года он опять дарит ее прекрасною поэмою «Машенька». Рассказывать содержание нового произведения г. Майкова было бы излишне: оно так просто. У бедного чиновника соблазнили страстно любимую им дочь; увидев ее на гулянье, на островах, едущую в пышном наряде, об руку с своим соблазнителем, несчастный отец проклинает ее; оставленная своим любовником, бедная Маша, которой вся вина состоит в страстной натуре и детской неопытности ума и сердца, возвращается к отцу – и тот принимает ее с благословением. Вот и все. Сюжет даже не нов. Но в художественном произведении дело не в сюжете, а в характерах, в красках и тенях рассказа. С этой стороны поэма г. Майкова отличается красотами необыкновенными. Характер отца обрисован превосходно. Маша и ее подруга, Zizine, как институтки, очерчены бесподобно; но характер Маши, как героини поэмы, не совсем ровен и определителей; чего-то недостает ему. Лучшая сторона новой поэмы г. Майкова – то, что на вульгарном языке называется соединением патетического элемента с комическим, которое в сущности есть не иное что, как уменье представлять жизнь в ее истине. Этой истины много в поэме. Особенно порадовала нас в ней прелесть комического разговора, который дает надежду, что для таланта молодого поэта предстоит еще в будущем развитие в таком роде поэзии, к которому, в начале его поприща, никто не считал его способным. Не для показания красот поэмы (для этого ее нужно было бы перепечатать всю), а для пояснения и подтверждения нашей мысли выписываем конец:
Мария шла дрожащею стопой,Одна с больной, растерзанной душой:«Дай силы умереть мне, правый боже!Весь мир – чужой мне… А отец?.. старик…Оставленный… и он… он проклял тоже!За что же? Хоть на него взглянуть бы миг,Все рассказать… а там – пусть проклинает!»Она идет; сторонится народ,Кто молча, кто с угрозой, кто шепнет:«Безумная!» и в страхе отступает.И вот знакомый домик: меркнул день,Зарей вечерней небо обагрилось,И длинная по улицам ложиласьОт фонарей, дерев и кровель тень.Вот сад, скамья, поросшая травою,Под ветвями широкими берез.На ней старик. Последний клок волосДавно уж выпал. Бледный, он казалсяОдним скелетом. Ветхий вицмундирНе снят: он, видно, снять не догадался,Придя от должности. Покой и мирЕго лица был страшен: это былоСпокойствие отчаянья. УнылоОн только ждал скорей оставить мир.Вдруг слышит вздох, и листья задрожалиОт шороха. «Что, уж не воры ль тут?А пусть все крадут, пусть все разберут,Ведь уж они… они ее украли»…Старик закрыл лицо и зарыдал,И чудятся ему рыданья тоже,И голос: «Что я сделала с ним, боже!»Не зная как, он дочь уж обнимал,Не в силах слово вымолвить. – Папаша,Простите! – «Что, я разве зверь иль жид?»– Простите! – «Полно! Бог тебя простит!А ты… а ты меня простишь ли, Маша?..»