Петр II
Шрифт:
– Мечтать, – вслух подумала она. – А я иногда мечтала…
Но теперь было не до мечтаний. Теперь предстояло позаботиться о личной безопасности, и позаботиться тем скорее, что настроение было слишком тревожно, предвестники грядущего далеко не благоприятны. Ещё сегодня утром Елизавета Петровна убедилась в этом. Она попыталась проникнуть в Лефортовский дворец, хотела взглянуть на больного племянника, но Долгорукие не допустили до этого.
Хотя и очень любезно, но достаточно настойчиво, чтобы дать почувствовать решительный отказ, Алексей Григорьевич
– Простите, ваше высочество! Не могу допустить… Его величеству спокойствие надобно. Как бы его это не растревожило.
– Но я только взгляну, – попробовала возразить Елизавета. – Взглядом я его ведь не потревожу…
– Не могу-с! – решительно ответил Долгорукий. – Что хотите, – не могу. Хоть гневайтесь, хоть казните… Вот полегчает ему – тогда милости просим, и слова не осмелюсь вымолвить. А ноне невозможно.
Елизавета Петровна пожала плечами, презрительно взглянула на Алексея Григорьевича и, даже не простившись, уехала. Но в то же время она поняла, что Долгорукие на что-то рассчитывают, что они сознают свою силу, если её, тётку императора, принцессу императорской фамилии, не допустили даже проститься с умирающим царём. Значит, с ними ещё нужно считаться; значит, ещё нужно опасаться их злобной мстительности и приготовиться ко всему…
«Но что же делать? Что? – задала себе мысленно вопрос Елизавета. – Не бежать же, в самом деле!»
И против её воли на её пухлых губах скользнула улыбка.
«Нет, – решила она. – Будь что будет. Одна надежда на Господа Бога. Поручаю Ему свою судьбу и жду только от Него помощи и защиты…»
И это решение как-то значительно облегчило её. Так что когда приехал старик Барятинский, она встретила его с обычной весёлой усмешкой.
Иван Фёдорович был любимцем её великого отца, верой и правдой служил матери, и в память расположения к нему её царственных родителей и Елизавета уважала его и любила.
– А, сударь! – приветствовала она его. – Здравствуй. Давненько мы с тобой не видались. Не хочешь помирать, встал-таки?
– Встал, ваше высочество, – с тяжёлым вздохом ответил старик, – встал, да, видно, не на радость.
– А что приключилось?
– Чай, изволили слышать, какая история с Васей-то разыгралась?
Елизавета кивнула головой.
– Слышала. Знаю. Молодчина твой племянник. Хорошее дело сделал, что одного из долгоруковской стаи на тот свет отправил, – с нескрываемым презрением сказала она. – Скажи ему от меня за это большое спасибо…
– Вот вы, ваше высочество, благодарность ему оказываете, а Долгорукие – так те ничего благодарственного не окажут…
– Ну ещё бы, им-то! – согласилась принцесса Елизавета и потом быстро прибавила:– С этой-то стороны не всё ладно. Долгоруких что волков, дразнить негоже…
Старик Барятинский покачал головой.
– Ох, куда негоже, – заметил задумчиво он, – не такой это народ, чтоб обиду честным образом на обидчике взыскать. Они потайным путём ходят, словно воры ночные из-за угла бьют…
– Верно, верно! – опять
– Заперли они Васеньку-то, – вдруг неожиданно брякнул старик.
– Как заперли?!
– Да так. В казематку. Уж и суд наряжен.
Елизавета пристально поглядела на старика, покачала головой и тоже промолвила, словно отвечая самой себе на какую-то тайную думу:
– Плохо дело, значит.
– На что хуже.
– Уж и суд наряжен, сказываешь?
– Говорят так. По всей строгости-де законов будут судить. Так-де император велел.
Елизавета вздрогнула и невольно как-то вскрикнула.
– Ложь!
Старик Барятинский подумал, что это восклицание относится к его словам, даже перекрестился.
– Богом клянусь, матушка царевна, от слова до слова правда. Вот те крест.
Елизавета опять против воли улыбнулась.
– Да я не про то, – молвила она. – Ложь – говорю, что император велел. Петруше не до того… Он умирает…
И, выговорив это страшное слово, она почувствовала, как глаза её наполнились слезами.
Иван Фёдорович вздрогнул от этих слов, как от громового удара.
– Да неужто?!
– Верно тебе сказываю…
– Господи! Вот напасть… А я-то смекал, что ваше высочество за Васька моего заступитесь… А ноне, вишь, и заступы нет.
И он хмуро поник своей седой головой и даже не видел, как Елизавета махнула рукой.
– Куда моя помога да заступа годна! – раздумчиво ответила она. – Ничего я, Иван Фёдорович, поделать не могу. Рада бы тебе всякую послугу оказать, да не в силе. Сама, того и гляди, жду, что в келью запрячут…
Глава XIV
РАСПЛАТА
Известие о близкой смерти царя совсем ошеломило старика Барятинского. Эта смерть отнимала всякую надежду на спасение Василия Матвеевича, и невольные жгучие слёзы задрожали на ресницах старика, когда он подумал, как должен разочаровать племянника, надеющегося на его помощь.
– Погиб, Вася, погиб! – повторял он, пока ехал от дворца цесаревны до своей квартиры. – Ничем его не вызволишь.
Старик так растерялся, что даже решил не ехать сегодня в Сыскной приказ. Болезненная слабость появилась снова, и он улёгся в постель. Но ему не спалось. Воображение рисовало самые мрачные картины, и чем дальше бежало время, тем было хуже.
Он стал забываться только тогда, когда совсем уже наступила ночь. Но и тут ему не удалось заснуть. За дверью раздались торопливые шаги, и в спальню вбежал Сенявин.
Он был бледнее полотна, и его испуганный, растерянный вид страшно перепутал Ивана Фёдоровича.
– Что ещё случилось? – воскликнул Барятинский.
– Скверное дело, – задыхаясь, ответил Сенявин, – Михайло Долгорукий получил указ о скорейшем суде над Васей.
– Ты-то откуда это узнал?
– А я в Лефортовском дворце в карауле был… Что там творится, не приведи Господи… Царь умирает, а его Долгорукие с княжной Екатериной повенчать хотят. И, должно, повенчают: уж и попы там.