Шрифт:
Зловещее предзнаменование
21 февраля 1728 года портовый город Киль (столица немецкого герцогства Голштейн) и его окрестности огласились звуками труб и литавр, колокольным звоном и пальбой. Глашатаи торжественно извещали о счастливом событии — у их королевских высочеств родился сын! Принца назвали Карлом-Петром-Ульрихом — в честь двух его прославленных
В придворной церкви состоялись крестины, по случаю которых происходило трехдневное торжество. Перед дворцом был устроен красочный фейерверк. Молодая мать, любившая подобные зрелища, поднялась с постели и подошла к раскрытому окну.
— Ваше высочество, закройте окно, — забеспокоились придворные дамы, — холодный воздух опасен. Простудитесь…
Подданные любили свою герцогиню и гордились ею. Когда на императорском российском фрегате Анна Петровна прибыла с молодым супругом в Киль, все местное дворянство собралось для их торжественной встречи. Голштинцы были поражены необыкновенной красотой и величественной осанкой герцогини. Вскоре она покорила своих подданных щедростью, добротой, искренностью и проницательным умом…
— Ваше высочество, вы должны беречь себя в настоящем положении. Отойдите от окна, — настаивали приближенные.
— Мы, русские, не так изнежены, как вы, и не знаем ничего подобного, — рассмеялась Анна Петровна.
В это время дворец озарился яркой вспышкой. В саду поднялась паника. Во время фейерверка загорелся один из пороховых ящиков, и в результате взрыва несколько человек погибло, многие были ранены.
Удрученная Анна Петровна подошла к сыну. Младенец лежал в серебряной колыбели, обитой внутри синим бархатом.
— Бедный ребенок, не на счастье ты родился.
Взрыв во время празднования крестин расценили как зловещее предзнаменование для новорожденного принца. Дальнейшие события не замедлили подтвердить это. Анна Петровна простудилась, занемогла горячкой, у нее началась скоротечная чахотка и на семнадцатом году жизни она умерла.
Герцог был безутешен в своем горе. Он издал манифест, в котором предписывал подданным годовой траур. В честь жены герцог учредил Голштинский кавалерский орден Святой Анны.
Жалкий претендент
Герцог Голштинский Карл-Фридрих был сыном старшей сестры Карла XII Элеоноры-Гедвиги и имел законное право занять после дяди шведский престол. Но либеральная партия лишила герцога короны, предложив ее Элеоноре-Ульрике — его тетке.
Были некогда у Карла-Фридриха надежды и на русский престол: после обручения с цесаревной Анной Петр I стал приобщать жениха старшей дочери к государственному управлению, но его последняя фраза оборвалась на словах: «Оставить все…». Не без основания современники полагали, что недосказано было «Анне», которой царь хотел доверить государство. После бракосочетания Карла-Фридриха с Анной Петровной всесильный Меншиков выдворил голштинскую чету из России. Но право на российский трон сохранялось у их сына.
В 1730 году императрицей была провозглашена Анна Иоанновна, которая поспешила объявить, что наследовать ей будет мужское потомство ее племянницы — Анны Леопольдовны (которого еще и в помине не было). Маленький Карл-Петр-Ульрих мешал обеим монархиням, которые лишили принца трона, но права его сохранялись.
— Чертушка еще жив! — не раз тревожно восклицала Анна Иоанновна.
Карл-Фридрих
Положение ухудшалось. С одной стороны давил Петербург, с другой — притязания многочисленных кредиторов. Половины доходов герцогства едва хватало на уплату процентов, в заклад пришлось отдать целые управления. За столом появились истертые дырявые скатерти. В этом печальном положении Карл-Фридрих все надежды возлагал на сына.
— Он выручит нас из нужды и поправит наши дела.
Между пьянством и военными учениями герцог занимался воспитанием наследника. До семи лет мальчика воспитывали женщины, которые учили его французскому языку. В надежде на русскую корону принца обучали и русскому, воспитывали в греко-российском вероисповедании. Закон Божий ему преподавал иеромонах Греческой придворной церкви.
Но основное внимание уделялось военному делу. Принц учился ружью и маршировке, ходил в караулы. Место воспитательниц-женщин заняли офицеры герцогской гвардии, некоторые из которых прежде служили в прусской армии. Мальчик пристрастился к военщине, ни о чем другом и слышать не хотел. Когда под его окнами производился парад, он прекращал занятия и до окончания парада его нельзя было оторвать от окна.
При дворе говорили исключительно о Македонском и Цезаре, о Петре I и Карле XII, внимательно следили за каждым шагом Фридриха II. Под влиянием культа великих полководцев чрезмерно развилась фантазия принца. Во сне и наяву мальчик «блестяще выигрывал» грандиозные битвы. Он, внук двух великих венценосцев, превзойдет их славу. Его должны знать и бояться во всей Европе. Ему будут поклоняться. С ним будут искать дружбы. Герцог радовался увлечениям сына и непомерно разжигал в нем тщеславие.
— Мой сын станет вторым Карлом Великим!
В сознании ребенка это закрепилось. Занозой засели в сердце маленького принца и жалобы отца на притеснения Дании.
— Вырасту — непременно верну все земли… и остальные отберу. Голштиния станет великим государством, а я — великим королем!
На Суассонском конгрессе Карл-Фридрих вновь попытался вернуть Шлезвиг. Англии и Голландии он обещал за поддержку провести через свои владения между Немецким и Балтийским морями соединительный канал и обеспечить их кораблям свободный проход. Но эти державы не прониклись идеями герцога, зато его план еще больше раздражил Данию. Карл-Фридрих обращает свой взор на Францию, которая, по его расчетам, должна помочь ему получить шведскую корону во время сейма в 1739 году. Но надежды его рухнули окончательно — герцога Голштинского вторично устранили от наследства шведского престола. В этом же году Карл-Фридрих скончался, оставшись в памяти потомков лишь жалким претендентом на трон.
Нелюбый
— Я вас так велю сечь, что собаки кровь лизать будут! — разносилась по дворцу угроза главного воспитателя Брюммера.
И принца действительно секли — розгами и хлыстом. Мальчика ставили на горох голыми коленками, от чего они распухали и краснели, заставляли переносить с места на место книги, привязывали к столу и к печи. В наказание «за дурное поведение» закрывали нижнюю половину его окон, оставляя свет только сверху, чтобы «его королевское высочество не имел удовольствия смотреть на солдат».