Петушок
Шрифт:
Так я себя уговаривал. Словно почти незнакомая девочка была ни при чем. Впрочем, она и была ни при чем. Только если бы ее не было совсем, я бы не вернулся к Андрюше Бессонову и не сказал ему, что хочу стать добровольцем.
4
Андрюша Бессонов, с которым я учился в одном классе, сказал мне решительное «нет». Он поднял меня на смех. Он объяснил мне снова, что я не смогу вернуться обратно. И совершенно неизвестно, что представляет собой альтернативная Земля, в которой предусмотрено мое появление через десять
Я жал на то, что я совершенно одинок. Что никто не спохватится. Что никто не узнает. Что пора ему переходить к экспериментам с людьми, потому что иначе его машина времени останется лишь теоретической конструкцией, а это обидно.
В конце концов Андрюша Бессонов догадался, но догадался неверно.
– Ты болен? – спросил он очень серьезно.
– Болен, – сразу согласился я.
– И это… они отказались дать тебе надежду?
– Я надеюсь, что через десять лет они мне помогут, – сказал я. – Доктор уверяет, что вопрос создания лекарства – месяцы.
Андрюша поверил мне. Ему нужно было логичное и разумное объяснение моему странному желанию. Неизлечимая болезнь была единственным объяснением, которое его могло удовлетворить. Но он снова мне отказал.
А потом почти согласился. И не знаю, что было важнее – его желание помочь мне, учившемуся с ним в одном классе, или страсть ученого. Ему в самом деле безумно хотелось отправить человека в будущее. Ведь он был изобретателем машины времени.
В результате я сделал это без его разрешения, вроде бы обманув его. Категорически запретив мне приближаться к машине, он показал, как она действует и что надо сделать, если уйти на десять лет в будущее.
Я не стал прощаться с ним. Я просто пошел поглядеть на «место времени» вблизи – и провалился в темень…
5
Я спускался к реке по улице, огражденной глухими заборами, которые порой нехотя раздвигались, чтобы дать место одноэтажному фасаду в три окна. Улица повернула под прямым углом, и неожиданно я увидел внизу реку.
Улица круто стремилась к берегу, к пристани, а затем, на том берегу, так же круто поднималась наверх и пропадала в лесу. Город переплеснул реку, но сил его хватило только на два десятка домов.
Пристань была внизу, я видел ее красную крышу. Под обрезом крыши было название «Мочалки». Название меня удивило, потому что город назывался иначе. Но слово «Мочалки» было знакомо.
Возле пристани толпились люди, стояли фургоны, автобус.
Снимали кино.
Я знал, что снимают кино, потому что специально шел туда. И знал, разумеется, что действие будущей комедии происходит в городке «Мочалки». Такого городка нет. Я его сам придумал – маленький чудаковатый город. Но обыкновенность вывески и обыкновенность самой пристани заставили меня забыть, что городок «Мочалки» пять лет назад родился в моем воображении, а надпись – плод трудов художника киногруппы.
И когда я осознал, в чем дело, я улыбнулся от благодарности к художнику, который так нечаянно обманул меня и заставил на минутку поверить в собственную выдумку.
Розинский, режиссер фильма и мой приятель, ждал меня у
– Ну, как? – спросил он меня, надвигаясь круглым животиком. – Ты себе это так представлял?
– Не так, – сказал я, – но мне нравится, как ты себе это представляешь.
Сейчас он потянет меня в сторонку, подумал я, и начнет жаловаться на группу, на качество видеокассет, на Викторию, на директора. Удивительный человек. Мы с ним снимаем пятую картину, пятую картину он работает с той же Викторией, с тем же директором и все равно подозревает их в неуважительном к себе отношении, в снисходительности, даже в презрении.
– Пошли к монитору, – сказал Розинский вместо жалоб. – Поглядим материал, который до обеда снимали.
Мониторы стояли в комнате начальника пристани, которую тот освободил для группы, хотя сам из любопытства остался и сидел теперь за пустым столом.
Оператор крутил дубли сразу на двух мониторах. Второй брал сцену под прямым углом к главному. Катер на воздушной подушке причаливал к пристани, с него сходили пассажиры. Старик Поляковский крутил головой, разыскивая в толпе свою невестку. На секунду его взгляд задержался на высокой плотной девушке с темно-рыжими волосами, непослушными, даже буйными, скрепленными сзади резинкой. Оператор дал ее крупный план, и я увидел, что у нее ярко-зеленые глаза.
– Это кто? – спросил я. – Я ее не знаю.
– Это не актриса, – сказала Виктория. Могучая седовласая Виктория. Как она изменилась за те годы, что мы работаем вместе! – Это местная, из массовки. Розинский от нее без ума.
– Это я от нее без ума! – сказал оператор. – С такими данными давно надо в Москву.
– Ее не уговоришь, – вздохнул Розинский. – У нее хозяйство, мать больная. Жених скоро из армии вернется.
Когда мы кончили смотреть материал, то оставили второго оператора корректировать световую гамму снятых кадров, а сами вышли на теплый вечерний склон. Приехал оркестр, который должен был играть на проводах героя.
Я поймал себя на том, что кручу головой в поисках девушки с зелеными глазами. Ее не было.
– Где же ваша находка? – спросил я Розинского. Он сразу догадался, о ком речь.
– Надя? – сказал он. – Честно говоря, почти уверен, что Виктория с ней расплатилась и отправила ее домой. Сейчас проверим.
Розинский поднял руку, и тут же рядом возник администратор. «Ну и вышколил группу мой давний друг, – подумал я. – Когда ты начинал свою первую картину, администраторы тебя просто не замечали».
– Миша, – сказал Розинский, – вчера у нас такая рыженькая работала. Надя…
– Виктория Олеговна сказала, что больше ей приходить не нужно.
– Вот видишь, как я их всех знаю. – И тут же Розинский обернулся к Мише-администратору и приказал: – Чтобы немедленно отыскать – и на площадку.
– Но Виктория Олеговна…
– Я сказал.
Миша бросился к своему «жигуленку» – розовому, тридцать шестой модели, недавно купил. Я догнал его.
– Миш, я с тобой.
– Пожалуйста, – сказал он. Он ничего не понял. Он спросил: – Вас по дороге в гостиницу завезти?