Пейтон Эмберг
Шрифт:
— Конечно. Я знаю, там тебе нравится. К тому же ты уже большой мальчик… — Пейтон подъезжала к нему, чтобы настоять на своем.
Они вышли на улицу и пошли по Риверсайд-драйв. Стояла ранняя осень. Большая часть деревьев все еще зеленела, другие стали менять свой наряд, окрашиваясь в желтые и багряные краски. Когда-то давно посаженные на улице гинкго [36] были усыпаны небольшими плодами, похожими на созревшие сливы. Под одним из деревьев какой-то тучный китаец, орудуя длинной толстой веревкой, пригибал ветви книзу и, срывая
36
Гинкго — крупное, похожее на тополь дерево с двулопастными листьями и плодом величиной со сливу.
— Великое благо, что мы живем в большом городе, — сказала Пейтон, оторвав взгляд от китайца. — Захотели пойти в музей, он под боком. Жизнь в Нью-Йорке прекрасна. А я до замужества жила в захолустье, в небольшом нищенском городке, стиснутом автострадами — никаких развлечений. А посмотрел бы ты на нашу квартиру. Убожество! А снять другую мы не имели возможности. Моя мать работала допоздна, и мне приходилось самой готовить. О ресторане я даже не помышляла.
Кэш слушал ее вполуха, с интересом наблюдая за тем, как мальчишки пинают упавшие с гинкго привлекательные плоды, которые, лопаясь от удара, испускали зловонный запах. Наконец от увлекательного занятия не удержался и он.
— Кэш, — одернула его Пейтон, — ты выпачкаешь ботинки. — Конечно, было бы лучше рассказать сыну о гинкго, древнейшем дереве на земле, произраставшем еще во времена динозавров, но она знала заранее, что Кэш раздраженно проговорит: «Открыла Америку». Он еще более раздражался, если с ним разговаривали слащаво, что роняло его достоинство, и все же Пейтон, хотя и контролировала себя, нередко сбивалась на этот приторный тон — от избытка чувств, находила она тому оправдание.
— Зачем же ты взяла меня на прогулку? — недовольно пробурчал Кэш. — Нельзя немного развлечься. Лучше бы я пошел к Джейму.
Однако Кэш не часто капризничал. Он был учтивым, послушным, он прилежно учился, учителя его не бранили. И все же приходилось ему уступать. Кэш захотел большую собаку, и она купила ее, несмотря на протесты Барри, который, воспользовавшись подходящим моментом, разразился длинной тирадой, раздраженно упомянув, что в доме и так свора собак, которые вечно болтаются под ногами, затем сослался на аллергию, а под конец решительно заявил, что к собаке даже не прикоснется, и выгуливать псину придется или самому Кэшу, или не в меру уступчивой и сострадательной Пейтон.
Она была готова на все. Если первые годы Пейтон относилась к родившемуся ребенку бесчувственно, равнодушно, то теперь, воспылав любовью к нему, она была готова, уподобившись кенгуру, носить его в животе, чтобы иметь всегда при себе.
Пейтон окинула сына взглядом. Он вытянулся, подрос. Болезненный цвет лица уступил место здоровому, пухлые прежде щеки разгладились, а волосы почернели и стали, как у нее, такими же шелковистыми. Изменилось и выражение глаз: взгляд стал умным, осмысленным. Красивый мальчик, только одет неряшливо.
— Почему ты не носишь новый костюм? — спросила она. — Взгляни на себя: куртка обтерлась, а брюки волочатся по земле, на них уже бахрома.
Сделав
— Лучше посмотри на себя. Во что ты сама одета? На тебя пялятся все мужчины.
На ней были капроновые чулки, короткая юбка и блузка с глубоким вырезом и кружевными гофрированными манжетками — ничего неприличного. И все же Пейтон оторопела. В голосе Кэша прозвучало пренебрежение. Неужели у него склонность к гомосексуализму?
— Ты случайно не голубой? — спросила она шутливо.
— Нет, мне нравятся девочки. И мальчики тоже — они серьезные, рассудительные.
— А когда ты станешь большим, кого возьмешь в жены?
— Девочку.
— Разумно, — сказала Пейтон. — Геям живется трудно, особенно здесь, в Нью-Йорке. Их недолюбливают. И есть, пожалуй, за что. Геи в годах приударяют за юношами, не дают им проходу. Это так же нелепо, как и страсть увядающей женщины к молодому мужчине. Любовь хороша меж равными. Тебе папа о сексе рассказывал что-нибудь?
— Нет, — пробормотал Кэш. — Ты что-то рассказывала.
— И что же?
— Не помню.
— Тогда придется просветить тебя еще раз. Так вот, у каждого мужчины есть пенис, а у каждой женщины есть влагалище. Если пенис поместить во влагалище, то из него брызнут сперматозоиды, а если хотя бы один из них оплодотворит яйцеклетку, то женщина забеременеет и родит. — Пейтон никогда не могла понять, почему детям не рассказывают о сексе, полагаясь на то, что со временем они сами дойдут до сути полового сношения. Зачем держать подростков в неведении? Это лишь приведет к нездоровому интересу. В конце концов, совокупляются и животные, а бродячие собаки — даже на виду у прохожих, в том числе и детей.
Однако Кэш отнесся к рассказу матери без должного интереса.
Пейтон вздохнула.
— Что нового в школе? — спросила она.
— Ничего, — буркнул Кэш.
— Ты узнал что-нибудь интересное?
— Интересного ничего, — Кэш снова ответил немногословно.
Пейтон опять вздохнула. Существовал один-единственный способ что-нибудь вытянуть из него: заставить его оправдываться.
— А почему ты плохо написал сочинение? — поинтересовалась она. — У тебя фантазии не хватило?
— Почему плохо? Мне поставили девяносто. — Кэш оживился, пнул гинкго и с интересом проговорил: — Дедушка с бабушкой приглашали меня на уик-энд. Можно я к ним поеду?
— Посмотрим.
— Но они меня приглашали. Почему бы мне не поехать?
— Посмотрим на твое поведение. Лучше скажи, если я организую на Рождество увеселительную поездку, ты поедешь со мной?
— А папа поедет?
— Если не будет занят.
— Без папы я не поеду.
— У него в рождественские каникулы обычно много работы.
— Ма, я совсем забыл, Джейм пригласил меня поехать в рождественские каникулы вместе с ним на Бермуды. Он едет туда с родителями. Ты отпустишь меня?
— Пока не знаю, там видно будет. До Рождества еще Далеко. Мы до сих пор еще не решили, как провести День благодарения. — Пейтон с сожалением понимала, что Кэшу с ней скучно, но только она не знала, как добиться его внимания. Была бы у нее дочка, у них бы нашлись общие интересы. Ключей к сыну не подобрать.