Пилон
Шрифт:
– Вот еще один в заголовок захотел попасть, – сказал лифтер.
– Да что вы говорите, – отозвался репортер. – Слушайте, закройте-ка дверь; мне кажется, тут сквозняк.
В качающееся дверное отражение он на сей раз вбежал, неся на длинных разболтанных ногах длинное разболтанное тело, с полудня не получавшее пищи совсем и не слишком много получавшее ее раньше, но ставшее тем подвижнее, тем невесомее. Шуман открыл перед ним дверцу такси.
– Полицейский участок на Бейю-стрит, – сказал репортер водителю. – И пошустрее бы.
– Можно было бы и пешком, – сказал Шуман.
–
Им надо было пересечь центр города; они ехали длинной узкой улицей, стремительно минуя квартал за кварталом и замедляясь только на перекрестках, где с правой стороны шум Гранльё-стрит, сдерживаемый берегами каньонов, взбухал и опадал краткими, повторяющимися, неразборчивыми бушеваниями, как будто машина двигалась вдоль периферии громадного, призрачного, лишенного обода колеса со светозвуковыми спицами.
– Да, – сказал репортер. – Похоже, Джиггса упрятали в единственный тихий уголок Нью-Валуа, где только и можно проспаться человеку. Наверно, он уж трезвый теперь.
Он и правда был трезвый; полицейский привел его к столу, где ждали репортер и Шуман. Глаз у Джиггса был закрыт, губа распухла, но кровь смыли всюду, кроме рубашки, где она запеклась.
– Доволен? – спросил Шуман.
– Ага, – сказал Джиггс. – Сигарету бы мне, очень прошу.
Репортер дал ему сигарету и держал спичку, пока Джиггс пытался свести ходивший ходуном кончик сигареты с язычком огня; наконец репортер схватил Джиггсову руку и, прекратив дрожь, совместил табак с пламенем.
– Мы купим сырой бифштекс и положим тебе на глаз, – сказал репортер.
– Лучше бы жареный и внутрь, – сказал полицейский за столом.
– Кстати, как насчет? – спросил репортер. – Есть хочешь?
Джиггс держал сигарету обеими трясущимися руками.
– Ладно, – сказал Джиггс.
– Что ладно? – спросил репортер. – Лучше тебе будет, если ты поешь?
– Ладно, – сказал Джиггс. – Ну что, едем или мне обратно в камеру?
– Едем, едем, – сказал репортер. Он обратился к Шуману: – Отведи его в машину; я сейчас. – Он повернулся к столу. – Как, значит, он проходит? За пьянство или за бродяжничество?
– Ты его забираешь или газета?
– Я.
– Напишем тогда – бродяжничество, – сказал полицейский за столом. Репортер вынул деньги Хагуда и положил на стол десять долларов.
– Вот, – сказал он. – Передай пять Леблану. Я стрельнул у него пятерку сегодня в аэропорту.
Он вышел. Шуман и Джиггс ждали у машины. Теперь репортер увидел кепку, прежде залихватски сдвинутую набекрень, а сейчас смятую и засунутую в набедренный карман Джиггса, и отсутствие в его облике этого грязного, косо посаженного элемента приводило на ум поникший хвост подстреленного оленя: тело пока бежит, пока сохраняет подобие силы и даже скорости, пробежит еще не один ярд и, может быть, даже не одну милю, а потом будет бежать еще годы и годы в разъедающем копошении червей, но то, что вкушало ветер и упивалось солнцем, было мертво.
«Вот бедолага, сукин сын», – подумал репортер; он все еще держал купюры, которые в редакции сунул в карман, а в полиции вытащил.
– Вижу, ты оклемался, – сердечно сказал он вслух. –
Его рука, державшая деньги, ткнулась в Шумана.
– Обойдусь, – сказал Шуман. – Джек получил свои восемнадцать пятьдесят за сегодняшний прыжок.
– Верно; я и забыл, – сказал репортер. Потом спохватился: – Но завтра-то как же? Ведь нас целый день не будет. Слушай, возьми; оставь ей на случай… Бери всё, что есть, потом рассчитаемся.
– Хорошо, – сказал Шуман. – Спасибо. Он взял мятые деньги не глядя, положил в карман и втолкнул Джиггса в машину.
– Кстати, и за такси расплатишься, – сказал репортер. – Мы про это с тобой забыли… Я сказал ему, куда ехать. Ну, до завтрашнего утра.
Он наклонился к окну; Джиггс сидел в дальнем углу, за Шуманом, и курил, держа сигарету обеими трясущимися руками. Приглушенным, заговорщическим голосом репортер произнес:
– Поездом восемь двадцать две. Запомнил?
– Запомнил, – сказал Шуман.
– Я все сделаю и буду ждать тебя на вокзале.
– Хорошо, – сказал Шуман. Машина тронулась. В заднее окно Шуман видел репортера, стоящего на краю тротуара в гибло-зеленом свете двух безошибочно указывающих на характер учреждения фонарных шаров по сторонам от входа, – неподвижную худую фигуру в свисающей со скелетообразного тела одежде, которая, казалось, даже без всякого ветра слабо и безостановочно колыхалась. Словно нарочно выбрав это место из всего расползшегося, необъятного города, он стоял там, не выказывая ни нетерпения, ни какого-либо намерения, – ни дать ни взять ангел-покровитель (хоть и не хранитель) всех бродяг, всех бездомных, всех отчаявшихся, всех голодных. Машина стала удаляться от Гранльё-стрит, но затем повернула и двинулась параллельно ей или, скорей, ее продолжению, потому что теперь не было слышно шума толпы, лишь отсветы огней виднелись на небе все время с правой стороны, даже когда они опять повернули и поехали туда, где предполагалась улица. Шуман не знал, что они миновали ее, пока вдруг они не въехали в район узких межбалконных переулков-прорезей и перекрестков, помеченных призрачными стрелками одностороннего движения.
– Кажется, почти у цели, – сказал Шуман. – Хочешь, остановимся, перекусишь?
– Ладно, – сказал Джиггс.
– Скажи толком, хочешь или не хочешь?
– Да, – сказал Джиггс. – Что ты скажешь, то я и сделаю.
Шуман посмотрел на него и увидел, что он обеими руками старается удержать сигарету во рту и что сигарета потухла.
– Сам-то ты чего хочешь? – спросил Шуман.
– Выпить, – тихо сказал Джиггс.
– Обойтись никак не получится?
– Если нельзя – обойдусь.
Шуман смотрел, как он поддерживает падающую мертвую сигарету, как пытается затянуться.
– Если выпить дам, съешь что-нибудь?
– Да. Я все сделаю.
Шуман наклонился вперед и постучал по стеклу. Водитель повернул голову.
– Где тут можно взять поесть? – спросил Шуман. – Тарелку супу, скажем?
– Надо тогда вертаться к Гранльё-стрит.
– А здесь нигде ничего?
– Можно сандвич с ветчиной у итальяшек, если найдете открытый магазин.