Пилот штрафной эскадрильи
Шрифт:
Самолет довольно быстро оказался над Михаилом, и он четко увидел кресты на крыльях и фюзеляже. Точно такой же силуэт он видел на схемах и фото в книгах. Это был «Юнкерс-88».
Через минуту «юнкерс» скрылся, а из-за леса вынырнул еще один, потом – еще… Михаил механически их сосчитал – девять штук. Что за бред? Может, все вокруг – галлюцинации? Может, на самом деле он лежит в больнице с разбитой головой и это все ему кажется?
Михаил ущипнул себя за руку. А, больно! Стало быть, это не во сне, иначе бы он проснулся. Во сне
В душе Михаила возникло нехорошее ощущение, понимание того, что все вокруг – жестокая реальность, только вот время не его. Похоже, действительно война, но ведь она шла шестьдесят лет назад!
Михаил плюхнулся на землю. Пришедшее понимание происходящего шокировало. А как же теперь Москва, Витька Селезнев, большие самолеты? Нет, в другое время Михаил не хотел. Только как теперь вернуться? Может, все-таки поискать разбитую «Аннушку»? А те солдатики? Опять в него стрелять будут?
Михаил медленно осознавал весь ужас происходящего. Документов этого времени нет, денег нет, дома нет, работы нет, и друзей тоже нет. Хотелось завыть волком.
Какое-то время Михаил сидел в ступоре, потом стал размышлять. Дома, документов, работы сейчас нет не только у него – у многих ситуация такая же. Но они хотя бы знают, где был их дом, где и кем они работали, и при расспросах могут хотя бы рассказать правдиво.
Вернуться в свое время он не может, потому как не знает, осуществимо ли это. Значит, надо приспосабливаться к данным обстоятельствам и выживать. И для начала хорошо бы узнать, где он находится и какой сейчас год и месяц. А потому – надо искать людей, только быть осторожнее. Давешний солдатик выстрелил и промазал, а другой может и попасть.
Михаил встал, застегнул рубашку, привычным движением проверил карманы. Из правого кармана брюк достал пилотское свидетельство. Медленно, уже зная в душе, как он с ним поступит, раскрыл. Взгляд наткнулся на дату выдачи: 1990 год. Михаил горько усмехнулся про себя: «Идиот! И я его предлагал патрульным! Согласись они посмотреть мои документы – где бы я сейчас был?»
Выбрав место, где земля показалась ему помягче, он выкопал ямку, бережно уложил туда свое свидетельство и засыпал сухой, прогретой летним солнцем землей. Все! Теперь он – как все, во всяком случае – как большинство.
Но что же дальше? Пожалуй, надо двигаться вдоль реки и при встрече с людьми понаблюдать – кто такие? Об НКВД Михаил много чего читал, когда в период разгула «демократии» пооткрывали архивы и газеты печатали про весь кошмар, происходивший в тридцать седьмом году и позже.
Михаил шел, стараясь скрываться за кустами и деревьями. В армии он не служил, но, будучи курсантом, нес караульную службу
Где-то недалеко заблеяла коза. Михаил остановился. Раз есть коза, значит, рядом будут люди.
Так и оказалось. Когда он, пригибаясь за кустами, вышел к полянке, то увидел деда, приглядывающего за двумя пасущимися козами. Дед был стар и не вооружен, лишь палка в руке.
Михаил кашлянул, чтобы не напугать неожиданным появлением селянина.
Дед резво обернулся. Из-под надвинутой на лоб кепки выжидающе смотрели на Михаила бесцветные от старости глаза.
– Добрый день, – поздоровался летчик.
– Здравствуй, коль не шутишь, – ответил дед.
– Заплутал я немного, батя. Какая деревня рядом?
– Какая всегда была – Еловцы.
– А река?
– Так Сож.
Что-то названия Михаилу были незнакомы.
– А Брянск где?
Дед махнул рукой на юго-восток. Михаил совсем запутался.
– А деревня ваша Еловцы – какой области?
– Смоленской.
– Дед, год какой сейчас?
– Да ты никак не в себе, контуженный?
– Нет, батя, летчик я. Упал с самолетом, ни хрена не помню.
– А, это бывает. Меня в Первую мировую контузило – снаряд немецкий перед моим бруствером разорвался, – так я оглох на неделю. Само потом прошло. И у тебя пройдет.
– День-то какой? – настойчиво напомнил Михаил.
– Девятое июля тысяча девятьсот сорок первого года. Уж восемнадцатый день, как война идет.
Сердце у Михаила упало. И в самом деле – занесло его во времена тяжкие, годину лихую.
– Наши где?
– Это какие? – Дед хитро прищурился.
– Ты не кружи, дед, – я наш, русский.
– Вчерась объявили – немцы взяли Борщев, Опочку, а сегодня наши оставили Житомир.
– Ничего себе!
– Ты что, в самом деле ничего не помнишь?
– Какой мне смысл тебе врать?
– И верно – что я тебе сделать могу? А что это у тебя за форма такая? Летчиков живьем я, правда, не видал. Но на фотографиях в газетах сталинские соколы в регланах кожаных, с портупеей. У тебя же рубашка рваная и оружия нету.
– Какой, к черту, реглан в июле? Это же плащ, его осенью носят.
– А! – удивился дед.
Мысли в голове у Михаила путались. Самое начало войны, немцы прут на Москву, многие наши части разбиты, отступают. Много техники потеряно, неразбериха. Вот, пожалуй, и все, что он мог припомнить о первых днях войны. И похоже, выглядит он не по-военному, раз даже дед засомневался. А про то, что парашютистом был, вообще молчать надо. Примут за немецкого диверсанта – и шлепнут.
– Дедушка, поесть ничего нет?
– Есть немного.
Дед достал из узелка кусок ржаного хлеба, вареную картофелину, вареное яйцо и луковицу. Расстелил узелок на пеньке.