Пиночет
Шрифт:
2
Его возвращение три года назад в родной колхоз было и вправду не всем понятно. И если еще вслух, в кругу начальственном, официальном, говорили: "Отцовское дело продолжает, корытинское... Наследство..." - то меж собой люди понимающие лишь головами качали: не те времена, чтобы в колхозный хомут лезть, оставляя теплое место... ох не те...
Корытин-младший, была б его воля, никогда бы в этот колхоз не сунулся, будь он ему хоть трижды родным. Он ушел оттуда давно, молодым еще, сначала в соседнее хозяйство, потому что работать под рукой
Корытин-старший, не оставлявший своего председательства в колхозе и в возрасте пенсионном, вдруг "не ко времени" заболел.
– Не ко времени...
– жаловался он сыну.
– Такая пора. Вожжи внатяг надо держать, а я по больницам шалаюсь.
Сначала не думали о серьезном. Корытин-старший лежал в больнице раз да другой. Съездил на курорт. Вроде ему полегчало. А потом снова подступила болезнь, забирая все круче. Увезли старого Корытина в больницу, в областной центр, приказали лежать. А там он не только своей хворью маялся, но душой и сердцем о колхозе болел:
– Все - враспыл... По-доброму не посеют... Сена не запасут... Готовить надо комбайны...
Из больницы, за сто с лишним верст, пытался он руководить колхозом: звонил непрестанно, писал и передавал наказы. Да не в одну страницу: "Главному агроному..." - и список дел; "Главному зоотехнику..." - еще столько же. А порой не выдерживал и срывался в колхоз на день-другой. В последний раз вывезли его "скорой помощью".
Корытин, конечно, понимал отцовскую боль, но как помочь... Он мягко корил, уговаривал:
– Чего ты изводишь себя... Какие тут доктора могут помочь. Лечитьсязначит, лечись. Выздоровеешь, накомандуешься.
Отец вначале повторял привычное, будто извинялся:
– Такая жизнь... Сам знаешь... Без хозяина дом плачет. Бывало, на неделю уедешь, и то звонишь: как там?.. А ныне... Такие времена... Сенокос... И комбайны... Уборка заходит...
Тревога и боль были в словах и в глазах старого Корытина. Начинал он сердиться:
– Либо ты не понимаешь? Всю жизнь наживали, а теперь там... Жизнь поклал. Такие труды...
– говорил он горячечно.
– За двадцать лет всего два раза был в отпуске. Вас, детей своих, толком не видал. А теперь- все без призору...
– Там люди остались, твои спецы...
– уговаривал Корытин-младший.
Отец не верил ему:
– А то не знаю, какие они хозяева. Лишь за моей спиной. Нет в них...- Он сжимал костистый кулак.
– Вот тебя бы туда, ты бы совладал...
– закидывал он удочку.
Корытин-младший откровенно посмеялся. Отец смолк. А через день после этого разговора снова сбежал в колхоз. Там ему стало хуже. Привезли. Откачали. И снова пошли те же
– Какая меня может взять лека?
– с горечью говорил старый Корытин. Поглядел - душа вянет. За два дня хоть разгону им дал. Будут крутиться.
– Надолго ли...
– остудил его сын.
Старый Корытин смолк. В самую точку сын попал. Старик поморгал, словно от яркого света, прикрыл худыми ладонями лицо, потом повернулся на бок к стене, будто подремать решил. Корытин-младший стал выходить из палаты, осторожно, на цыпочках, но уже на пороге услышал странный звук: тоненький, скулящий. Тихо вернулся к кровати отца. Да. Старый Корытин, этот суровый мужик, отвернувшись к стене и закрыв от белого света лицо большими ладонями, по-детски, по-щенячьи плакал, неумело, со всхлипами, до боли стыдясь своей слабости и не умея совладать с нею.
– Папа... папа...
– мягко произнес Корытин-младший, не утешая, а лишь напоминая, что он рядом.
Отец повернулся, стал подниматься. Лицо его, искаженное стыдом и болью, было словно чужим.
– Христа ради...
– просил он.
– Побудь месяц-другой. Уборка заходит. Удержать... Все возвернется... Лишь удержать до весны...
Корытин-младший обнял отца, уложил его в постель и сказал:
– Ладно. Будет по-твоему. Только лечись.
– На совесть?..
– не вдруг поверил отец.
– На совесть. Лечись.
И тогда отец поверил, выдохнул облегченно, сказал:
– Гора с плеч. Спасибо, сынок.
И вправду с плеч ли, с души старого Корытина словно гора упала. В день-другой он переменился, успокоясь. А тут еще дочь приехала. Стало и вовсе хорошо. Старик словно умылся живой водою: стал улыбаться, играл в шахматы, врачам не перечил. И то, что сын к нему приезжал совсем редко, не огорчало, а, напротив, успокаивало.
Так он и умер, спокойно, во сне. Схоронили его на хуторском кладбище, рядом с женой. Там они и лежали, на вечном покое. Сейчас, зимой, кладбище, хутор, вся округа тонули в снегах. Белым-бело. И тихо.
3
Подъехали к дому, остановились, вышли из машины. И Катерина, и брат ее чувствовали себя не больно ловко. Что-то встало меж ними, непонятное, недосказанное.
А от крыльца, навстречу хозяину, выскочил большой пес в длинной золотистой шерсти: узкая морда, длинные уши, умные глаза.
– По моде завел...
– глядя на красивую собаку, засмеялась Катерина.
– Кто его заводил...
– ответил Корытин.
– Приблудный. По степи осенью ехал, он бежит, замухоренный, страшный. Кто-то бросил. Остановился, он - в машину. Это теперь отдыхался да отъелся, стал на собаку похож.
Рыжая блестящая, волнами шерсть, длинная, с навесом. Сильные ноги. Крупные коричневые глаза.
Приласкали собаку, и она, от избытка энергии и чувств, кинулась прочь от хозяина и гостьи, помчалась, делая круг, по просторному заснеженному двору большими прыжками, почти ныряя порой в глубокий сухой снег, ныряя и выбираясь наружу. Хорошо было глядеть, как мчится по белому снегу рыжее, золотистое пламя.
– Большое у вас поместье, - оглядываясь, сказала Катерина.
– Много земли, огород...