Пир плоти
Шрифт:
— Это будет очень трудно… — начал он. Если он хотел, чтобы его собеседники помогли ему развить эту мысль, то его ждало разочарование.
— Конечно, — изрек декан, в то время как профессор анатомии лишь улыбнулся.
«Никто не сможет упрекнуть меня в недостатке упорства», — подумал Айзенменгер, решившись на вторую попытку, которая, однако, оказалась еще менее успешной.
— …и может потребовать много времени…
На этот раз ответом ему было лишь настороженное молчание, прервать которое настойчиво предлагалось ему самому. Наконец декан вкрадчиво спросил:
—
На мгновение Айзенменгера охватила бессильная ярость, грозившая лишить его самообладания и выплеснуться наружу во взгляде или даже голосе, но ему все же удалось подавить вспышку гнева. Какой смысл? У него не было ни малейшего шанса что-то изменить. В медицинской школе, в сложной, разветвленной и до конца не понятной иерархической системе управления ею, он был лишь маленьким хрупким винтиком, на который ничего не стоило случайно — или не случайно — наступить и раздавить. Поэтому он нуждался в покровительстве таких влиятельных лиц, как Шлемм и Гамильтон-Бейли, хотя сам Айзенменгер, разумеется, не включил бы их в десятку людей, с которыми захотел бы оказаться на необитаемом острове, — вряд ли они попали бы даже в первые пять миллиардов.
Сейчас Айзенменгера просто-напросто взяли за горло, и все трое прекрасно это понимали.
Вспыхнувший в нем было гнев, не найдя выхода, поневоле утих. Айзенменгер вздохнул.
— Да, конечно, — ответил он.
Его коллеги не стали обмениваться рукопожатиями и радостно хлопать друг друга по плечу, но вид у обоих был очень довольный.
— Прекрасно, — промурлыкал Шлемм.
Раздался стук в дверь. В проеме появилась голова секретарши декана, маленькой женщины средних лет, никогда не улыбавшейся.
— Прошу прощения, декан.
— Что случилось? — обернулся к ней Шлемм.
— В музее что-то произошло, и они утверждают, что срочно нужен доктор Айзенменгер.
Секретарша произнесла это так, словно не очень верила в то, что в музее могло что-либо произойти. Да и вообще, что могло быть столь срочным, чтобы прерывать совещание у декана? Шлемм тоже был изумлен. Он нахмурился, и в какой-то момент Айзенменгеру показалось, что его просто-напросто не отпустят.
— Ну что же, — медленно проговорил Шлемм, — полагаю, в общих чертах мы все обсудили.
Он взглянул на Гамильтона-Бейли. Тот многозначительно пожал плечами.
Айзенменгер неловко поднялся. Он уже подходил к двери, когда декан окликнул его:
— Мы вернемся к этому вопросу через три месяца.
Не имея возможности что-либо сейчас оспаривать, Айзенменгер только кивнул и поспешил к телефону, пытаясь понять, что такое особенное могло случиться в музее. Проходя мимо декана, он заметил на его столе поднос с каким-то мясным блюдом в блестящей серебряной чаше и тарелкой макарон. Ему, естественно, не предложили поучаствовать в трапезе, и, уже закрыв за собой дверь, он услышал позвякивание тонкого фарфора. Чувство юмора еще не покинуло его, и он улыбнулся.
Секретарша декана удивительно походила на своего шефа и внешностью, и манерами. Она вполне могла сойти за его старшую,
— Одной из ваших секретарш почему-то необходимо срочно поговорить с вами.
«Почему-то». В ее тоне было столько неприязни, что и десятой доли, наверное, хватило бы, чтобы уничтожить Айзенменгера.
Звонила Глория — жизнерадостная, яркая и несколько вульгарная женщина, немного смахивавшая на хохлатую утку. Ума у нее было примерно столько же.
— Что случилось, Глория?
— Что-то в музее. Только что звонил Стефан, он был просто в панике, совсем съехал с катушек.
О чем бы Глория ни говорила, это всегда звучало жизнеутверждающе. Ее энергии хватило бы на десятерых. Несчастья и неудачи отскакивали от нее, неся ощутимые потери, — она их просто не признавала. Если бы Глория, например, вдруг потеряла ноги, то отнеслась бы к этому с философским спокойствием; а слепота стала бы для нее всего лишь поводом снизить расходы на электричество.
Однако неудачи, преследовавшие Глорию, тоже не сдавались. Муж сбежал от нее с экзотической танцовщицей, три года спустя вернулся, избил жену и отсудил все ее сбережения; дочь едва не погибла в автомобильной катастрофе, а сама Глория страдала энтероколитом и периодически ложилась в больницу.
— Он не сказал, в чем дело?
— Его чем-то не устраивает один из трупов, — ответила секретарша игривым тоном.
Айзенменгер вздохнул:
— Ладно, иду туда.
Секретарша декана, разумеется, подслушивала. Он подумал, не следует ли ему вытереть за собой трубку носовым платком, но она, несомненно, сделает это и без него.
— Спасибо.
В ответ сухощавая женщина лишь негромко, но вполне отчетливо фыркнула.
За кофе с печеньем Шлемм и Гамильтон-Бейли обсуждали все те же административные проблемы, но в сугубо светской манере, призванной скорее затемнить и запутать вопрос, нежели решить его.
— Ты выглядишь уставшим, Александр, — произнес наконец декан.
Это фраза мгновенно привела профессора анатомии в смятение.
— Плохо спишь? — продолжал Шлемм, приняв заботливый вид.
— Да так как-то… — отозвался Гамильтон-Бейли и, почувствовав, что такого ответа недостаточно, добавил: — В отделении куча всяких дел. Готовим к печати три работы, на носу анатомический приз, да еще эта моя книга — ты знаешь, новое издание «Анатомии» Грея.
Тот факт, что ему поручили возглавить редакторскую работу, был предметом особой гордости профессора, и он не упускал возможности лишний раз напомнить об этом.