Пирамида
Шрифт:
– Потому что она действительно началась только здесь, – спокойно сказал Ольф. – И ничего с этим не поделаешь. У меня, по крайней мере, все так и было.
– Чепуха! – сердито сказал Дмитрий. – Ты что, хочешь сказать, что предыдущие двадцать лет для тебя ничего не значили?
– Нет, почему же, значили, конечно. Ожидание – вот что такое были эти годы для меня. Но ведь ожидание – это не настоящее. О нем быстро забываешь, когда приходит то, чего ждал. Вот и все объяснение нашей забывчивости.
– Ну-ну, – сказал Дмитрий и вскоре ушел к себе. А вечером заявил: – Я завтра поеду.
– Куда? – удивился
– К брату.
Ольф пожал плечами:
– Поезжай. Долго там будешь?
– Не знаю. Дня три, наверно.
И Дмитрий уехал.
Ехал он весь день с утра до вечера, в общем вагоне небыстрого поезда, плотно забитого говорливым народом, изнемогающим от духоты и жажды. Дмитрий забросил на третью полку свой легкий чемоданчик, в котором с шорохом перекатывались книжка и кулек с конфетами, вышел в тамбур, закурил, да так и простоял там всю дорогу, иногда присаживаясь на откидную скамеечку.
Поезд часто останавливался на нешумных станциях, и к вагонам торопливо семенили пожилые запыхавшиеся женщины, бежали ребятишки, перепрыгивая через рельсы, разворачивали свой товар, ищущими глазами оглядывали пассажиров, наперебой предлагали огурцы, помидоры, вареную картошку. Когда поезд трогался, они все еще шли рядом с вагонами, все быстрее и быстрее, все еще предлагали – купите совсем дешево свежие помидоры, малосольные огурчики, купите… Но покупали мало – слишком часто останавливался поезд, да и большинство пассажиров было из ближних мест. Дмитрий вспоминал, как и сам он когда-то ходил на станцию, и томился в ожидании поезда, и все поглядывал на дальний лесок – не покажется ли дым паровоза, а потом в обратную сторону… И так весь день – то вправо, то влево. В то время поезда редко ходили по расписанию, и нельзя было сказать, когда они придут.
Это было время, когда карточки уже отменили, но жилось все еще неважно, по-настоящему сытым он бывал редко. И не так-то просто было весь день смотреть на огурцы в маленьком эмалированном ведерке, вдыхать запах укропа, лаврового листа – чертовски аппетитный запах! – только смотреть и знать, что эти огурцы съест кто-нибудь другой. Единственное, что можно было позволить себе, – время от времени отпивать глоток пахучего рассола, и надо только следить, чтобы рассол полностью покрывал огурцы, иначе на воздухе они станут дряблыми и неаппетитными, и тогда их уже точно никому не продашь. А продать их и так-то было непросто, почти у всех в городе были огороды и всем нужны были деньги.
В тамбуре всегда толпился народ, курили, смеялись, говорили. Пахло углем и железом. За мутными стеклами двери было солнечно и зелено, тянулись леса – темные еловые и очень светлые березовые. Запахи нагретой солнцем земли ощущались даже здесь, в горячем, настоянном на табачном дыму и человеческом поте воздухе.
В полдень поезд неторопливо въехал в грозу, стало легче дышать, хорошо было смотреть на грохочущее сияние молний по ту сторону надежных стекол, исхлестанных длинными косыми струями. Но кончилась недолгая гроза, выкатилось солнце и продолжало неутомимо подогревать и без того еще не остывшие железные вагоны, и ехать стало еще тяжелее.
Тихим светлым вечером Дмитрий приехал в свой родной город, сошел с поезда, огляделся – и все вспоминалось ему так свежо и ярко,
Брат сидел на крыльце, что-то строгал. Увидев Дмитрия, в изумлении поднялся, шагнул навстречу, забыв положить маленький топорик.
– Димка! Братуха!..
Они обнялись и расцеловались, Дмитрий почувствовал неожиданный комок в горле, он не думал, что Леонид так обрадуется ему, что у самого сладко заноет под сердцем от этой встречи, что потом он долго и жадно будет разглядывать дом, огород, комнаты, где почти ничего не осталось от прежнего убранства, и все-таки были они так знакомы и дороги, что казалось, ничего не может быть дороже этого.
Вышли Таня, жена брата, и дети – девочки шести и семи лет, очень похожие на мать, тихие и серьезные. Дмитрий здоровался с ними, что-то говорил, улыбался и все разглядывал Леонида, своего Леньку, и видел, как он не то чтобы повзрослел за этап пять лет, а скорее постарел, у него поредели волосы, появились морщины у глаз, а лицо было чуть желтоватым. Изменилась и Таня, и тоже не к лучшему – стала худой, плоскогрудой, улыбалась она неуверенно, словно сомневалась: а надо ли улыбаться?
Леонид суетился, руки у него ненужно болтались, он явно растерялся от неожиданной встречи, торопливо говорил:
– Ну, проходи, проходи, братуха. Явился наконец-то, а? Вот хорошо ты придумал, молодец! Я уж жду, жду, смотрю, не едет, думаю, может, обиделся на что?
– Ну что ты, Леня, за что обижаться? Времени у меня мало.
– Вот и я думаю, – подхватил Леонид, – обижаться вроде не за что. И я так решил, что некогда тебе, иначе почему, думаю, не едет? Ну, садись, говори, рассказывай. Похудел ты, Дима, похудел… Трудно учиться?.
– Всяко бывает.
– Вижу, что трудно, вижу. Раньше ты справнее был. Ну, ты пока сиди, смотри, я сейчас… того… – он подмигнул, – а потом уж поговорим как следует, потолкуем. Я недолго.
Через полчаса они сидели за густо уставленным столом, под неярким желтым светом абажура, слегка выпившие, ели и говорили. Дмитрий расспрашивал Леонида, а тот даже удивлялся на его расспросы:
– Ты о себе расскажи, у тебя как?
И Дмитрий рассказывал, но что он мог сказать о своей работе? И говорил все больше об Ольфе, какой он замечательный друг и как они хорошо живут и работают вместе.
– Друг – это хорошо, – кивал Леонид. – Но ты о себе расскажи.
Дмитрий пожимал плечами: