Пирамида

Бондаренко Борис Егорович

– Пойду спать, старик… Понимаешь, такое дело – двое суток почти не спал.

Я ушел в читалку и просидел там до вечера. В восемь часов пришел Ольф и сказал:

– Пошли.

Я молча поднялся и пошел за ним.

Стол был накрыт в моей комнате. Бутылка сухого вина и закуски. Мы выпили, и Ольф спросил:

– Как ты думаешь, чем закончилась моя поездка?

– Ничем.

Ольф даже побледнел. Несколько секунд он молча смотрел на меня и тихо спросил:

– Почему ты так думаешь?

Я пожал плечами.

– Ты

и тогда так думал, что все кончится ничем?

Вид у него был растерянный и какой-то жалкий. Я встревоженно спросил:

– А что случилось?

– Почему ты думал, что это кончится ничем?

– Да что случилось, бога ради? – не на шутку испугался я.

– Да в том-то и дело, что ничего не случилось! – выкрикнул Ольф. – Ничего! Встретились двое, провели несколько веселых деньков и расстались! Но ты так сказал это слово «ничем», как будто ничего не могло и быть! А почему не могло, я тебя спрашиваю? Неужели я такой, что все мои встречи с женщинами должны вот так и кончаться – ничем?

Он уже кричал на меня.

– Почему это так должно кончаться? Разве я не могу кого-то полюбить? Я же нормальный человек, у меня две руки, две ноги, одна голова и одно сердце! Что ты так смотришь на меня?

– Долго не видел, – сказал я.

– Сам знаешь, я не сторонник душевно-кровавых излияний, но сейчас постараюсь высказать тебе все… В общем, то, что было в эти пять дней… Понимаешь, что случилось… То есть ничего не случилось, если, конечно, не считать того, что я понял, что не могу, не умею любить… Я, взрослый двадцатишестилетний мужчина, до сих пор не смог понять того, что для нее, семнадцатилетней девочки, было азбучной истиной. Смешно, да?

– Нет, – сказал я.

– У меня такое ощущение, – с усилием продолжал Ольф, – что эти пять дней рассекли мою жизнь. Надвое, натрое – уж не знаю, но то, что начинается сейчас… для меня как земля неведомая. И куда идти, как жить дальше – не знаю. Без нее не могу, а она… она сказала, что не хочет больше видеть меня. Вот… – Ольф, зажав между колен сцепленные руки и покачиваясь из стороны в сторону, смотрел на меня.

Я тихо сказал:

– Ольф, не надо так.

– А как надо? Скажи, если знаешь.

Я промолчал. Ольф вдруг поднялся и ушел к себе в комнату. Я подождал несколько минут и пошел к нему. Ольф сидел за столом, обхватив голову руками, и мне показалось, что он плачет. Я тронул его за плечо, и он сказал, не поднимая головы:

– Димыч, а тебе не кажется, что мы… неправильно живем?

– Кажется.

– А я вот… только сейчас это начинаю понимать. А как же все-таки правильно-то надо, а?

– Не знаю, – сказал я.

20

С каждым днем мне все труднее становилось работать. Я быстро уставал, чаще ошибался и уже не мог избавиться от гнетущего чувства неуверенности. Иногда я часами просиживал над чистым белым листом бумаги и не мог написать

ни строчки. Когда-то этот лист бумаги представлялся мне чем-то вроде экрана, на котором я в конце концов увижу четкие контуры своей новой теории. Теперь экран превратился в обыкновенное матовое стекло, сквозь которое я тщетно пытался что-нибудь рассмотреть. Ничего. Ничего, что подтверждало бы мою правоту или опровергало мои построения. Было такое ощущение, словно я повис в пустоте вместе со своей теорией и мне совершенно не на что опереться. Безразличное равновесие – так это называется в физике, – и достаточно малейшего толчка, чтобы столкнуть меня куда-то. Но куда – к победе или к поражению?

И скоро такой толчок произошел.

В начале октября пришел Аркадий и молча положил передо мной увесистый том. Это был стенографический отчет о Стэнфордской конференции по элементарным частицам. Я с каким-то суеверным страхом посмотрел на него и перевел взгляд на Аркадия:

– Есть что-нибудь новое?

Он как-то странно взглянул на меня.

– Конечно. Иначе за каким дьяволом все эти конференции?

– А именно? – как можно спокойнее спросил я.

– Сам увидишь. Я успел только бегло просмотреть, – уклончиво ответил он, не глядя на меня, и я понял, что дела мои плохи.

– Ну ладно, – сказал я. – Когда вернуть этот кирпич?

– Не к спеху, – проворчал Аркадий, поднимаясь. – Если что – заходи, я весь вечер дома.

Конец веревки, протянутый утопающему. Но ведь давно известно, что спасение утопающих – дело рук самих утопающих.

Аркадий ушел, а я тут же взялся за отчет. Большинство докладов было на английском языке. Я просмотрел заглавия. Три статьи были отмечены карандашом, – вероятно, это сделал Аркадий. Все три доклада были посвящены теории моделей, основанных на полюсах Редже. Вот, значит, как выглядит мое поражение…

Я принялся за один из этих докладов. Читал спокойно, стараясь ничего не упустить. И, прочитав последнюю строчку, удивился тому, что ничего не испытываю. Никакого разочарования, никакой горечи. А ведь это была настоящая катастрофа. Теория Редже благополучно преставилась, исполнив свое назначение. Она вызвала немало плодотворных идей, помогла возникновению новых теорий – верных, неверных, кто может сказать это сейчас? – и вот ее решительно отбрасывают прочь, как ненужный хлам. Упокой, господи, душу твою. Аминь.

Ну, а мне тоже говорить «аминь»? Ведь я тоже использовал теорию Редже в своих расчетах, и не раз… О мертвецах не принято говорить плохо. Их надо хоронить с подобающими почестями и возложением венков. Что ж, на Стэнфордской конференции теории Редже отслужили великолепную заупокойную обедню. Там много говорили о заслугах покойного. Теперь этим придется заняться мне. Конечно, погребение будет куда более скромным. А может быть, еще не все потеряно?

Я посмотрел другие статьи. Нет, все то же.