Пирамида
Шрифт:
– Мопед Роберта все в конюшне стоит, я смотрю.
– О?
– Да. Стоит.
Папа исподлобья глянул на меня сквозь толстые стекла.
– Самое подходящее место.
Я кивнул и подхватил мяч.
– Под дождичком не вымокнет.
– Ха-ха!
Мама вернулась и поставила мою тарелку на стол с некоторым грохотом, всегда предвещавшим дальнейшие сообщения.
– Не надейся, что тебе удастся кататься на этом мопеде, Оливер, или его купить!
У меня отвисла челюсть. Мама села.
– Помимо прочего, – сказал папа, – это нам
– Да у меня...
– Они тебе пригодятся, – сказала мама. – Все до последнего.
– Если Роберт...
– Мне бы очень хотелось, чтоб ты прожевал еду, прежде чем говорить, – сказала мама. Она сглотнула. – И ведь он ему самому еще понадобится. Если отец, конечно, разрешит ему гонять, в чем я сомневаюсь. Юэн не такой идиот.
– Как он ему понадобится, если он калека?
– Калека! – вскрикнула мама. – Кто это тебе сказал?
– Множественные ушибы, – сказал папа, – и несколько ребер сломаны. Ничего, оправится.
– Я думал... я мопед видел, он же весь покореженный...
– Через недельку-другую, – сказал папа. – Нет, с юным Юэном все в порядке. Будет ему, олуху, хороший урок.
– Чего только не увидишь каждую неделю в этом «Стилборнском вестнике». А потом чаще всего опровергают. А-а! Кстати, вспомнила, папочка, Имоджен Грантли венчается в Барчестерском соборе.
– Будет большая помпа, – сказал папа, отодвигая тарелку. – Когда?
– Двадцать седьмого июля. Всего несколько недель остается. Но если у людей есть деньги...
– Чушь, – сказал папа. – Позерство.
– Вспомни, папочка, ее двоюродный дедушка был настоятель. И женился на урожденной Тоттерфилд. Да-а, интересно вот, кто будут подружки невесты?
– Определенно не я, – сказал папа. Сверкнул стеклами и встал. – Мне надо работать.
– Оливер, детка, скушай второе яичко!
– Выбрось ты из головы этот мопед, старина. Доживешь до моих лет – сам поймешь.
– Скушай.
– Оставь ты меня в покое!
– Не смей так разговаривать с матерью
– Оставь меня в покое! Оставь меня в покое! Я... Не хочу я его!
Папа сел и пристально посмотрел на меня.
– Все время у него эти перепады настроения, – сказала мама и посмотрела на него. Он ответил ей взглядом. Она со значением кивнула. – Я вообще не уверена, что это была хорошая идея.
Паутина родительской нежной заботы плелась над столом.
– Четкий распорядок, – сказал папа. – Вот что ему снова требуется.
– Ох, даже не знаю. У него всегда были эти перепады. Я такая же была.
– Четкий, спокойный распорядок. Ему бы лучше вернуться в школу на эти три недели или сколько там еще осталось.
– Не хочу! Я вам не школьник!
– Покажи-ка нам язык, старина.
– Господи, да что же это такое!
– Не смей так разговаривать с отцом!
– Я уехать хочу.
– Оливер!
– Да, хочу. Куда глаза глядят!
– Хорошо, – сказала мама ласково. – Ты же едешь в Оксфорд, правда? Всего через несколько недель...
– Буря в стакане воды, – хмуро сказал папа. – Немного
– У него всегда были эти перепады. Даже у грудного.
Папа снова встал и побрел в аптеку. Дверь прихлопнула его бормотанье:
– Сейчас я ему принесу...
Я тоже встал. У меня тряслись ноги.
– Куда же ты, детка?
Я изо всех сил хлопнул дверью столовой. Я стоял, все еще трясясь, глядя на наше обшарпанное пианино, дряхлеющий рядом диск стула. Я со всего размаха стукнул левым кулаком по сияющей ореховой панели между двумя медными подсвечниками, и она треснула пополам.
– Оливер!
Я сражался с цепочкой, замками, задвижками входной двери.
– Оливер! Вернись! Мне надо с тобой поговорить! Только из-за того, что мы не можем купить тебе этот...
Я хлопнул входной дверью, услышал мгновенный отклик с церковной башни. Распахнул калитку и стоял на булыжниках возле газонной ограды. И увидел, как миссис Бабакумб мимо забора мисс Долиш проносит свою склоненную улыбку – ко мне.
Чуть-чуть пришел в себя я уже только на парапете Старого моста. В горле у меня мучительно пересохло, левая рука выглядела боксерской перчаткой.
Я бесцельно таскался по городу. Я видел, очень издали, как Эви вышла после приема из дома Юэнов и шмыгнула в сторону Бакалейного тупика. И про себя усмехнулся. Но вот она пошла обратно, мимо дома священника, исчезла в проходе на Бакалейную у нас на задах. Все еще усмехаясь про себя, я сделал крюк, чтоб ее накрыть, но Бакалейная была пуста. Я ее обрыскивал без всякой надежды. Просто чтоб чем-то себя занять.
Власть условностей сильна даже в такой дыре, как Стилборн, и в последний раз я бывал на этой окраине, когда меня еще возили в детской колясочке. На пустыре, под откосом, стояла деревянная лачуга. Я с любопытством ее разглядывал, потому что еще не видывал ничего подобного. Это была католическая церковь, и объявление снаружи гласило, что месса совершается при всякой возможности. Несмотря на свою ярость, я улыбнулся. Католическая церковь до сих пор мне встречалась только на книжных страницах. Увидеть ее, так сказать, вживе было все равно что вдруг наткнуться на улице на динозавра. Я расхохотался. Из лачуги вышла Эви. Она держала в руке пыльную тряпку и принялась ее с силой вытряхивать.
– Привет, Эви!
Она оглянулась, увидела меня, задохнулась.
– Некогда мне.
Я язвительно расхохотался.
– Можно и подождать. Делать-то нечего.
– А ну уходи, Олли! А то...
– Что «а то»?
– Ничего.
И ушла внутрь. Я стоял, разглядывал объявление, резную фигуру у двери и усмехался. Усмешка прилипла к моему лицу.
Минут через двадцать Эви опять вышла, отряхивая руками подол. Она повязала голову своей шелковой косынкой. Пресловутый знакомый крестик болтался поверх ситцевого платьица. Не обращая на меня внимания, она заперла за собой дверь и направилась в сторону Бакалейного тупика, будто я куст какой-нибудь, что ли.