Пирамиды
Шрифт:
Однако теперь он был посвящен в мельчайшие подробности робких надежд Диля на продвижение в Гильдии, в историю неуклюжего ухаживания Джерна за Глюэндой – дочерью жившего неподалеку крестьянина, выращивавшего чеснок. С любопытством и почти восхищением он следил за тем, как у него на глазах созидается мир, полный не менее сложных оттенков и иерархий, чем тот, который он покинул. Ужасна была мысль о том, что он может никогда не узнать, удалось ли Джерну уломать отца и добиться руки своей избранницы, поможет ли Дилю эта работа, работа над
Оказалось, что смерть – это нечто вроде удивительного оптического приспособления, позволяющего в капле воды увидеть сложное, запутанное, как клубок, переплетение множества жизней.
Царь ощущал неодолимое желание дать Дилю несколько элементарных советов из области политики, растолковать Джерну преимущества личной гигиены и респектабельной манеры держаться. Несколько раз он даже предпринимал подобные попытки. Они чувствовали его присутствие, в этом сомнений не было. Но относили все на счет кишечных газов.
Покопавшись на большом столе, где были разложены бинты, Диль вернулся, задумчиво вертя в руках широкий лоскут и мысленно примеряя его к тому, в чем даже сам царь уже привык видеть собственный труп.
– Думаю, лучше всего пойдет лен, – заявил он наконец. – Как раз его цвет.
– А по-моему, – Джерн склонил голову набок, – он будет лучше смотреться в холсте. Или даже в ситце.
– Только не в ситце. Определенно не в ситце. Ситец на нем будет виснуть.
– Ничего. Как говорится, пообносится.
– Пообносится? – фыркнул Диль. – Как ты сказал – пообносится? И слышать не хочу ни про какой ситец. Ты только подумай: вдруг кто-нибудь лет, скажем, через тыщу захочет обворовать гробницу, а он там в ситце?! Ну догонит он грабителя, ну придушит, а ситец-то весь и расползется, понятно? На локтях в момент протрется, я такого не переживу.
– Но вы ж к тому времени сами умрете, учитель!
– Умру? А при чем здесь умру? Диль снова порылся в образцах.
– Нет, пусть уж будет холст. Он и вид имеет, и носится хорошо. В нем можно хоть бегом бегать.
Царь вздохнул. Он бы предпочел что-нибудь легкое, вроде тафты.
– И закрой дверь, – добавил Диль. – Сквозит.
– Настало время, – заявил верховный жрец, позволив себе слегка улыбнуться, – отправиться взглянуть на нашего покойного отца. Уверен, он ждет не дождется этого.
Теппик задумался. Положа руку на сердце, он не мог сказать, что сам ждет не дождется этой встречи, но, по крайней мере, это отвлечет Диоса от вопроса о женитьбе. Он нагнулся, чтобы царственным жестом погладить одну из дворцовых кошек. Тварь зашипела, скосила глаза, словно раздумывая, и цапнула Теппика за палец.
– Кошки – священные существа, – пояснил Диос, скорее всего шокированный словами, вырвавшимися
– Длинноногие кошки с серебристой шерстью – еще может быть, – ответил Теппик, дуя на палец, – а вот насчет этих – не уверен. Зато могу точно сказать, что священные кошки дохлых ибисов под кроватью не прячут. И священные кошки, вокруг которых столько песка, не станут забираться в дом, чтобы сделать этов царские сандалии.
– Кошки есть кошки, – уклончиво заметил Диос и добавил: – Не соблаговолите ли проследовать за нами…
Он жестом указал Теппику на арку в другом конце зала.
Теппик медленно двинулся за ним. Он уже целую вечность как вернулся домой, но к очень многому еще не мог заново привыкнуть. Воздух слишком сухой. Платье сидит неловко. Жара ужасная. Даже в зданиях было что-то раздражающе чужое. Взять, к примеру, колонны. В Гильдии колонны изящные и стройные, как флейта, с капителями в виде виноградных гроздьев. Здесь же они напоминают массивные каменные груши, тяжелыми глыбами подпирающие дворцовые своды.
С полдюжины слуг цепочкой следовали за Теппиком, неся царские регалии.
Он попробовал было имитировать походку Диоса, и, странно, между их движениями словно установилась некая связь. Вот так надо поворачивать корпус, вот так – голову, руки держи под углом сорок пять градусов по отношению к телу, ладонями вниз, и перемещайся исключительно в такой позе.
Посох верховного жреца гулко ударял в каменные плиты пола. Слепой мог бы босиком пройти по дворцу и не заблудиться, нащупывая выбоинки, оставленные концом посоха.
– Боюсь, отец наш несколько изменился с того дня, когда мы виделись в последний раз, – небрежно обронил Диос, когда они, ритмично покачиваясь, проходили мимо фрески, изображающей царицу Кафут, принимающую подношения владык Плоского мира.
– Наверное, – кивнул Теппик, несколько смущенный небрежностью тона. – Он ведь умер?
– И это тоже, – сказал Диос. Теппик понял, что жрец имеет в виду нечто большее, чем состояние здоровья царя.
Восхищение, смешанное с ужасом, переполняло его. И причина заключалась не в том, что Диос был как-то особенно жесток, дело было в том, что смерть представала просто как хлопотное нарушение извечного, устоявшегося порядка бытия. Факт смерти причинял неудобство – словно человек, которого вы зовете, куда-то вышел.
«Странный мир, – подумал Теппик. – Вечно снующие тени, и никаких перемен. И я – часть этого мира».
– Кто это? – спросил он, указывая на выделяющуюся своими размерами фреску, на которой был изображен высокорослый мужчина в головном уборе, напоминающем дымовую трубу, и с бородой, скрученной наподобие каната; мужчина ехал на колеснице над множеством скопившихся внизу человеческих фигурок.
– Его имя указано на табличке внизу, – нахмурился Диос.
– Что?