Письма Амины
Шрифт:
Он останавливается перед желтым кирпичным зданием, вынимает ключи. Я смотрю вверх, на маленькие французские балкончики, которые годятся лишь для того, чтобы устанавливать на них спутниковые антенны. Немного погодя в одном из окон второго этажа зажигается свет.
Я лежу в постели, одурманенный болью и таблетками, пробую собрать силы. Смотрю в потолок моего старшего брата.
Он уже не белый, а голубой с белыми барашками.
Кровать уже не мягкая, а жесткая и грубая, как серые бетонные скамьи вдоль бассейнов. Я поднимаюсь и бегу вместе с братом.
Брат взял меня на трехметровую вышку, и я был дико напуган. Он то подбадривал меня, то насмехался, как могут только старшие братья, и я прыгнул, и потом страшно гордился, он сказал, что я прыгнул совсем неплохо. Сам он прыгнул с семиметровой вышки.
Там были и другие мальчики нашего возраста, и у одного из них были короткие волосы и длинная прядь на затылке, они были похожи на настоящих хулиганов, может даже опасных. Он обзывал их дрочилами, а они что-то кричали в ответ.
Брат мог плевать таким особенным образом, что получался не просто плевок, а аккуратный шарик, который точно попадал в цель. Он мог попасть во что угодно, много раз плевал в мусорные ведра и иногда попадал, а иногда нет. А я пробовал и пробовал, но у меня так не получалось.
Мы сидели за раздевалкой, и брат отрегулировал зажигалку так, что пламя пыхало на полметра вверх. Затем набрал в кулак газу и зажег зажигалку, так что на короткий миг в руке у него оказался огненный шар. Он вращал кремень туда-сюда, пока рука не оказалась покрыта какой-то сверкающей пылью. Высек огонь и дал этой пыли осыпаться над пламенем, так что она превратилась в крошечные метеоры.
Ему было, наверное, лет двенадцать, мне — на четыре года меньше, тогда он был самым крутым на свете.
Я помню, там был детский бассейн, но брат сказал, что нам туда не надо, потому что маленькие дети в нем писаются, а еще я помню лужайку, на которой можно было играть в мяч.
А мама сидела на одной из бетонных скамей, расположенных на разных уровнях. Она не купалась, сидела в солнечных очках и в платке. Читала журнал и махала нам, когда мы выглядывали из бассейна.
Она дала нам денег, и мы встали в очередь, состоявшую из детей в купальниках, все стояли за сладостями и газировкой. Фруктовый лед, леденцы, эскимо. Мы купили тосты с сыром и ветчиной, с коричневыми желобками от гриля, размороженные, но внутри так до конца и не оттаявшие. И когда мы их ели, а в носу хлюпала хлорированная вода, они были на вкус как такие вот летние дни. Мы поели, и у нас еще остались деньги, и мы показывали на разные банки со сладостями по двадцать пять и по пятьдесят эре, пока деньги не кончились.
Может быть, картины такие
Еще там была водяная горка, и некоторые из больших мальчиков приспускали плавки, когда наступала их очередь кататься, и съезжали на голой заднице, они говорили, что от этого скорость увеличивается. Мне не хотелось съезжать там, где были чьи-то задницы. Брат сказал, что я нытик. И я все-таки это сделал, просто чтобы попробовать. Не хотелось быть нытиком. А кое-кто из ребят постарше пытался влезть без очереди, они толкались, тянули друг друга за резиновые браслеты и отпускали, и получался такой шлепок по коже.
По дороге домой мы зашли в Брусен купить еды на ужин. Брат только начал пользоваться дезодорантом, и нам пришлось перенюхать все дезодоранты, какие там были. Он выбрал один под названием «Барракуда». Он сказал: запах хороший, девочкам это нравится. Но я подумал, что он наверняка выбрал его из-за названия. Брат сказал, что так называется большая акула.
Это хорошее воспоминание, чудесное воспоминание, и я наверняка исчез бы в нем, остался бы в том дне и не вернулся назад, если бы у меня не было здесь одного дела.
37
Вниз по лестнице и несколько болезненных шагов по улице, мимо охранника «Севен-илевен». Вид у него такой, словно ему хочется меня вышвырнуть, но не хочется до меня дотрагиваться. Я избегаю блестящих поверхностей, меня обслуживают раньше других, расступившихся, чтобы пропустить меня. Болит губа, и, когда говорю, звук получается с каким-то присвистом. А я показываю на сосиски в стеклянной витрине и кладу на прилавок деньги. Они по-прежнему похожи на отрезанные пальцы. Я всасываю в себя жир, и соль, и мясо.
Захожу в охотничий магазин. На стенах — зеленая одежда, сапоги, удочки, я подхожу к кассе. Вообще-то я и так уже похож на жертву неудачной охоты. Продавец, мужчина лет сорока в удобной верхней одежде, пытается сделать вид, что не замечает ничего необычного.
— Чем я могу вам помочь?
— Охотничий нож.
— Так, а скажите, пожалуйста, для чего?
— Для охоты.
— У нас большой выбор. А на какого зверя?
— На большого.
— Вроде косули?
Вроде человека.
— Да, вроде того, на большого.
Он открывает ящик с ножами, расположенный под прилавком.
— А как давно вы охотитесь?
— Я только начал.
Он выкладывает на прилавок два ножа. Один — с красной пластмассовой ручкой, другой — с деревянной.
— Больше.
— Простите?
— Больше, он должен быть больше.
Он вынимает два других. Один наполовину вытаскивает из ножен, чтобы я посмотрел на сталь.
— Это немецкий, «Золинген», очень хорошего качества.
— Больше.