Письма без марок
Шрифт:
Они рассказали нам о страданиях, перенесённых ими во время фашистского нашествия.
Почти целый год деревня находилась на передней линии обороны.
Враг окопался тогда в двух километрах от Старше-виц, в деревне Дешёвка, и беспрестанно забрасывал красноармейцев снарядами и минами, посыпал бомбами с самолётов.
Я показал пенсионеркам фронтовые письма и довоенные фотокарточки отца.
— Смотри-ка, Фёдоровна, да это, будто, жилец твой? — неожиданно воскликнула Евдокия Ивановна. — Обличьем точь-в-точь…
— Не может того быть, — не поверила Елена Фёдоровна
— Это мой дедушка, — сказала Наташа. — Он вашу деревню защищал.
— Значит, он самый. Кому ж ещё быть! На постой его и ещё двух солдатиков к нам определили. Да редко мы их видели. День-деньской они на позиции — в окопах, значит.
— Всё же, наверное, кое-что запомнилось? — допытывался я, надеясь узнать что-то новое об отце. — Каким он был? Что делал, что говорил? Вспомните, пожалуйста.
— Говорил-то он мало. Не любил словами разбрасываться. А выглядел он обыкновенно, как и все прочие солдатики. Забежал как-то к нам под вечер. На дворе пурга. Думала, обогреться в избу пришёл. А он, минуя печурку, сразу же за стол. Ножичком быстробыстро карандашик заточил и стал писать.
Спросила его — не письмо ли домой?
А он мне ответил, что от сынишки хорошую весточку получил. Сына-то, вишь, пионеры своим вожаком избрали. С нежностью он это сказал. Гордился сыном-то.
Вот и выкроил свободную минутку, чтобы ответ ему отписать.
Среди треугольничков, что вы с собою принесли, возможно, и этот сохранился…
А может, и не дошло то письмо до вас, кто знает! Заваруха у нас тогда случилась.
Самолёты, как саранча, на деревню налетели и давай бомбы кидать. Всё вокруг тряслось от взрывов.
Он — письмо в карман, автомат — в руки — и за порог. В окопе и заночевал.
Ну, а потом мы сами к ним на позицию зачастили. Помогали солдатикам как могли: траншеи в промёрзлой глине копали, раненых бинтовали, гимнастёрки и портянки стирали, на кухне солдатскую похлёбку готовили.
А в конце января фашисты так по деревне ударили, что ни одной избушки не уцелело. До основания разбомбили.
Попрятались мы, жители деревенские, от стужи в сарай. Он вон по ту сторону стоял, за ветлой одинокой.
Елена Фёдоровна вздохнула тяжело и смолкла.
— Вас фашисты сжечь хотели, да наши солдаты помешали, — сказала Наташа.
— Откуда знаешь? Уж не от детишек ли, что минувшим летом со своей учительницей нас навестили? — спросила Елена Фёдоровна. — Они мой рассказ в тетрадку записали. Что правда, то правда — погибли бы мы, если бы не красноармейцы. А первым пришёл на выручку знаешь кто? Твой дедушка, спаситель наш!
— Как хорошо, что мы с вами встретились! — с признательностью посмотрела на неё Наташа.
— С кем же ещё и встретиться! От той лихой военной поры мы только вот с ней, подружкой моей, Дуней Цветковой, и задержались
— Москва от вашей деревни далеко, — сказала Наташа. — Мы долго ехали и шли…
— Не скажи, внученька! До Москвы от нас рукой подать. В былые-то годы, в молодость свою, я туда нередко за покупками езживала. Быстро оборачивалась. В субботу уедешь, а в воскресенье уже дома! Разве это далеко? Наш Ржев аккурат перед Москвой стоит, дорогу к ней сторожит. А Старшевицы охраняют дорогу на Ржев. Вот и получается, мы с Москвой рука об руку живём. Воины нашу деревеньку обороняли, а чувствовали за спиной Москву, всю нашу землю огромную, от края до края. Оттого и бились яростно, себя не щадя.
Я достал из пачки одно из отцовских писем:
— Правду говорит Елена Фёдоровна. Вот послушай, Наташа, что в те дни писал отец с фронта:
"Мне, может, не придётся вернуться, потому что, знаете, каково здесь… По-прежнему воюю около города Ржева, Калининскои области.
Вокруг — разрушенные сёла, танки и пушки, отвоёванные у немцев, а также трупы убитых гитлеровцев…
Слышна стрельба.
Жизнь у нас, конечно, понятно какая.
Но наш долг — не допустить врага к Москве, уничтожить кровавый фашизм… Волков бояться, так и в лес не ходить. Жив буду, то не помру…
До скорого свидания, до возвращения с победой!..
У нас здесь начинается весна, начинает снег понемногу таять…"
— Начинается весна, — задумчиво повторила Елена Фёдоровна. — Уж как все мы ждали ту весну — и представить не можете. В холодной землянке прятались.
Да разве упрячешься — снаряды, как град, падают. И ветер над обугленным пустырём злым волком гуляет, ревёт со страшной силой.
А бойцы — так те круглые сутки, в мороз и пургу, в окопах, на стуже лютой, в наспех вырытых блиндажах. Мучение одно!..
Как оттепель наступила, думали, полегчает немного. Да фашист тут с новой силой залютовал…
Слушая Елену Фёдоровну, я держал перед собой отцовские треугольники, и она время от времени просила меня прочитать то одно письмо, то другое.
"Жизнь моя, — написал отец 13 апреля 1942 года, — протекает, конечно, не так легко, потому что война, и всё это создаёт трудности, их надо переносить.
Вот скоро победим фашизм и тогда займёмся мирным строительством.
Враг держится упорно, но его надо выбить! И мы выбьем!"