Письма
Шрифт:
Мне всегда страшно нравились слова Доре: "У меня терпенье вола". Я вижу в них что-то хорошее, определенную убежденность и честность; короче говоря, в этих словах заложен глубокий смысл, они - изречение подлинного художника. Когда думаешь о людях, из чьего сердца выливаются подобные слова, вся болтовня о "природной одаренности", которую так часто слышишь от торговцев картинами, кажется мне мерзким карканьем. "У меня терпенье" - как сдержанно и достойно это звучит! Такого торговцы картинами никогда не скажут, даже если не все, что они говорят, походит на воронье карканье. "Я не художник", - как можно так жестоко отзываться о самом себе? Разве нельзя стать терпеливым,
Но для того, чтобы расти, нужно уйти корнями в землю. Я говорю тебе: не иссыхай на тротуаре, а пересади себя в почву Дренте - там ты прорастешь. Ты скажешь: "Но ведь существуют же городские растения"; согласен, но ты-то сам зерно и место твое - в полях.
338
Моя цель - делать как можно больше как можно лучших картин и рисунков, а прожив жизнь, с любовью и сожалением оглянуться назад и подумать: "Ах, какие картины я мог бы создать!" Но это отнюдь не исключает необходимости делать все, что в твоих силах. Возражаешь ли ты против этого применительно ко мне и к себе?
Мне хочется, чтобы живопись стала твоей навязчивой идеей и вопрос: "Художник я или не художник?" - отошел в область абстракции, а на первый план выступили бы более интересные практические задачи, скажем, как скомпоновать фигуру или пейзаж.
Тео, открыто заявляю тебе: я предпочитаю думать о том, как руки, ноги и голова соединяются с торсом, чем о том, являюсь ли я художником вообще, и если да, то в большей или меньшей степени,
339
Вспомни о Барбизоне - это величественная история. Те, кто первыми приехали туда работать, внешне были далеко не такими, как по существу. Они выросли на земле и знали только одно: "В городе нет ничего хорошего, я хочу в деревню". Я представляю себе, что они рассуждали примерно так: "Я должен научиться работать, должен стать совершенно иным, прямой противоположностью тому, каков я сейчас". Они говорили: "Сейчас я никуда не гожусь, но я обновлюсь на лоне природы". Что касается меня, то я рассуждаю так же, и, хотя поеду в Париж, если буду к тому вынужден и если найду там, чем заняться, все-таки считаю, что пребывание здесь бесконечно, бесконечно более полезно с точки зрения моего будущего...
Если бы ты был со мной, я обрел бы товарища и моя работа тем самым пошла бы успешнее... Если бы ты был здесь, я скорее начал бы работать более производительно. Повторяю еще раз: для меня одного - задача чересчур велика, у меня не хватает духу приняться за нее в одиночку. Мне необходим человек, с которым можно все обсудить, который понимает, что такое картина...
Ей-богу, мой мальчик, приезжай писать вместе со мной сюда, на равнину, в картофельные поля; приезжай посидеть со мной у огня, и пусть степной ветер хорошенько продует тебя!
Вырвись! Я не знаю, что за будущее ожидает нас, не знаю, изменится наша жизнь или нет, если все у нас пойдет гладко, но могу сказать лишь одно: "Будущее не в Париже и не в Америке - там всегда будет одно и то же, вечно одно и то же. Если хочешь стать иным, приезжай сюда, в степь!"
340
Хочу рассказать тебе о поездке в Звело, деревню, где долгое время жил Либерман и где он писал этюды для своей картины, выставленной в последнем Салоне, той, что изображает
Представь себе путешествие через равнину в три часа утра, в открытой повозке (я ехал со своим хозяином, которому нужно было попасть на рынок в Ассен), по дороге, или "diek", как ее здесь называют, на полотно которой вместо песка навалили грязь, для того чтобы оно было повыше. Это оказалось еще любопытнее, чем поездка на барже.
При первом проблеске рассвета, когда возле хижин, разбросанных по равнине, запели петухи, все домишки, мимо которых мы проезжали, окружающие их тонкие тополя, желтые листья которых падали на землю так, что было слышно, старая приземистая башня на кладбище, обнесенном земляным валом и живой изгородью из буков, плоские ландшафты равнины и хлебных полей, словом, все стало точно таким же, как самые прекрасные полотна Коро. Повсюду тишина, таинственность, покой - так, как умел писать их лишь он один.
Когда в шесть часов утра мы прибыли в Звело, было еще довольно темно; впрочем, подлинных Коро я видел даже в еще более ранний час. Въезд в деревню был тоже очень красив. Со всех сторон огромные замшелые крыши домов, конюшен, овечьих загонов, сараев.
Вид у здешних домов внушительный, и стоят они среди дубов великолепного бронзового цвета. Мох золотисто-зеленых тонов; темно-лилово-серые с красноватым, голубоватым или желтоватым отливом тона земли; несказанно чистые зеленые тона хлебных полей; черный тон мокрых стволов, контрастирующий с золотым ливнем крутящихся и шуршащих осенних листьев, которые небрежными гирляндами повисли на тополях, буках, липах и яблонях; мерцающее сквозь ветви деревьев небо.
Небо - однотонное, чистое, светящееся, не белое, а фиолетовое, такого оттенка, который едва ли можно расшифровать словами: белое, отливающее красным, синим и желтым; небо, в котором все отражается и которое чувствуешь над собой повсюду; небо, туманное и сливающееся с тонкой полосой тумана внизу. Все это вместе взятое создает гамму нежных серых тонов. В Звело я, однако, не нашел художников, и, говорят, ни один из них никогда не приезжал туда зимой.
Я же надеюсь провести там именно зиму. Поскольку художников в Звело не оказалось, я решил не дожидаться своего хозяина и пошел обратно пешком, чтобы немного порисовать по дороге. Так я начал набросок того яблоневого садика, с которого Либерман написал свою большую картину.
В данный момент вся местность вокруг Звело сплошь, насколько хватает глаз, покрыта молодыми хлебами - самого нежного зеленого цвета, какой я только встречал.
Нежно-лиловато-белое небо над ними создает эффект, который едва ли можно передать; однако для меня этот тон неба является основным тоном, без знания которого нельзя понять, на чем основаны другие эффекты.
Черная, плоская, нескончаемая земля, чистое, нежно-лиловато-белое небо. Из земли пробивается молодая пшеница, и земля под ней выглядит так, словно покрыта плесенью...
Когда часами бродишь по такой вот местности, начинаешь чувствовать, что вокруг нет ничего, кроме этой нескончаемой земли, зеленой плесени пшеницы или вереска и нескончаемого неба. Лошади и люди кажутся маленькими, как блохи. Даже крупные сами по себе предметы не привлекают твоего внимания, и тебе чудится, что в мире есть только земля да небо...
В маленьком придорожном трактирчике я нарисовал старушку за прялкой, темный маленький силуэт из сказки, темный силуэт на фоне светлого окна, сквозь которое виднелось светлое небо, узкая тропинка через нежную зелень и несколько гусей, щипавших траву.