Шрифт:
Татьяна Жарикова
Письмо
Рассказ
Письмо старуха получила в полдень.
Она сажала лук на огороде, остановилась передохнуть и увидела на дороге, пересекающей луг, почтальона Федора Ефимовича Панова. Он сидел на краю телеги, поминутно нырявшей колесами в ухабы весенней дороги, разбитой тракторами, сидел, как всегда, ссутулившись и свесив ноги. Лошадь его покачивала головой в такт шагам. Старуха писем не ждала. От Володи, сына, открытка вчера была: с Первомаем поздравил, обещался быть со всей семьей. Завтра непременно прикатит...
Старуха удобнее взялась за гладкую,
– Маруська!
– услышала она голос Федора Ефимовича и с усилием выпрямилась, держась рукой за поясницу.
Панов стоял у крыльца, ждал ее.
"Чего это он? Ай, письмо? Неужто не приедет?" - подумала старуха о сыне.
Она пошла с миской в руке быстрым шагом по меже к избе. Старуха была худая, легкая, быстрая в движениях.
– Ты чой-та, Федор? Ай, письмо?
– спросила она еще издали
– Письмо...
– От Володи, что ли? Он сам приехать должен...
– Да нет, не от Володи, - поглядел на конверт Федор Ефимович.
– Это из Курской области...
– Откуда?
– удивилась старуха и решила, что почтальон ошибся.
– Это не мне!
– сказала она, повеселев.
– Тебе! Смотри.
– Федор Ефимович ткнул пальцем в адрес на конверте. Лукашовой Марии Игнатьевне... Значит, тебе! Бери!
– протянул он конверт.
– Кто же меня там знает, - пробормотала старуха и стала, щурясь, вглядываться в слова, но буквы сливались, словно смотрела она на конверт сквозь мятый целлофановый пакет.
– Прочти, Федор, - попросила она.
– Ничего не вижу!
Почтальон взял письмо, потрогал рукой деревянную ступеньку крыльца, не холодна ли? Доска была теплая, нагрелась на солнце. Он сел, покряхтывая.
– Ноги мощщуют, - пожаловался Федор Ефимович, распечатывая конверт. Дожжок будет...
– Погодил бы малость... Землю бы дал обиходить... Поля не засеяны...
– Кончают...
– ответил Федор Ефимович.
– Может, сегодня добьют. Ишь, как стараются, - кивнул он в сторону речки, откуда по-прежнему доносился ровный гул моторов.
– Последнее поле... Завтра председатель в район докладать собирается. Это раньше, помнишь, посевная долго шла, а теперь техника, три дня, и отсеялись.
– Почтальон вытащил листок из конверта, расправил.
– Здравствуйте, уважаемая Мария Игнатьевна!
– прочитал он.
– Ну вот, говорю - тебе!
Старуха кивнула, соглашаясь. Она стояла перед почтальоном с миской в руке, перебирала пальцами нежно шуршащие сухой кожурой луковицы.
– Пишут вам супруги Григорьевы, Миша и Вера! Мы надеемся, что вы живы и здоровы, хотя, думаем, что вам сейчас много лет...
– Кто же они такие?
– пробормотала старуха.
– Сейчас узнаем, не торопи!..
– сказал Федор Ефимович и начал читать дальше: - Может быть, у вас сейчас и фамилия
Старуха слушала внимательно, не понимая, зачем Григорьевы рассказывают ей это, но с самого начала она почувствовала неясное беспокойство.
– ...Выкапывали мы их в лесочке, где во время войны был сильный бой за нашу деревню, и случайно наткнулись на останки погибшего советского бойца. Мы нашли медальон, в котором была бумажка с его именем и адресом...
– Погоди, Федор, погоди!..
– прошептала старуха.
– Ноги чой-та ослабли...
Она поставила миску на ступеньку, но осталась стоять, вытирая дрожащие руки о фартук.
– ...Это был ваш муж, Лукашов Сергей Матвеевич...
– Федор, Федор!
– вскрикнула старуха тонко и жалобно и стала оседать на землю.
Почтальон подхватил ее под мышки. Старуха повисла на нем и запричитала протяжно и тонко: "Сереженька, соловушка ты мой!.."
– Маруська, ты что?
– похлопывал ее ладонью по плечу Федор Ефимович, усаживая на ступеньку.
– Ты что? Сорок лет прошло... Ты что? Будя...
Старуха замолчала, а Федор Ефимович подумал, что Сергей плясать был мастак, а вот петь не пел, а она его соловушкой.
– Дальше там что, а?
– тихо спросила старуха, вытирая лицо фартуком.
Она теперь сидела на месте Федора Ефимовича, а он стоял перед ней с листком в руке.
– ...Мы в тот же день сообщили в военкомат. 9 Мая, в День Победы его будут хоронить в братской могиле возле памятника погибшим воинам за освобождение нашей деревни. В похоронах будет участвовать воинская часть, в которой воевал ваш муж, пионерская организация нашей школы. Мы и все односельчане приглашаем вас, жену и друга бойца, быть рядом с нами в эти скорбные и торжественные минуты..." Хорошо пишут, - прервал себя Федор Ефимович.
– Душевно!
– и дочитал письмо до конца.
– Ну, вот и дождалась!
– вздохнула старуха.
– Я тебе сорок лет назад говорил... зря такие извещения не приходят... Послушала б... По-иному...
– По-иному, по-иному, Федор... Не могло быть по-иному...
– Старуха поднялась, взяла письмо.
– Завтра Володя будет...
Федор Ефимович уехал. Старуха вошла в избу, взяла с подоконника очки, села у окна и стала медленно перечитывать письмо, крепко прижимая дрожащую руку к груди, чтобы успокоить сердце. Она представляла молодоженов Григорьевых возле нового кирпичного дома, коростелевский колхоз тоже строил такие дома молодым семьям, видела лесок с березками по краям заросших воронок... Старуха дочитала, сняла очки. Сидеть на одном месте было трудно. Она поднялась, походила по избе, остановилась возле шифоньера, где в нижнем ящике среди документов лежало извещение сорок третьего года. Старуха не решилась достать извещение, вышла на крыльцо, шумно вдыхая влажный весенний воздух, увидела миску с луком-саженцем на ступеньке порога, машинально подняла ее, постояла, унимая дрожь в ногах, и побрела на огород, думая о письме, о курских молодоженах Григорьевых, о муже. Вот и дождалась!