Письмо
Шрифт:
Несколько раз после того он подходил к дому, где жила «эта женщина», но самолюбие мешало ему войти к Марусе, и он возвращался. Наконец, чтобы скорее побороть свою любовь, он уехал в месячный отпуск, в Тамбовскую губернию, к старой тетке. Отец и мать Огнивцева давно умерли, и тетка была его самой близкой и любимой родственницей.
Когда однажды он рассказал ей, почему приехал в деревню, старая, умная тетка, выслушав его исповедь, сказала, ему:
— И умно сделал. Эта женщина никогда не любила и никого не полюбит. Она только себя любит. И моли Бога, Боря, что все так хорошо окончилось… Такие
— Что это Огнивцева давно не видно? — спросил вскоре после последнего визита Огнивцева Вершинин жену.
— А не знаю… Видно, надоело ходить…
— Уж не влюбился ли в тебя?.. И как порядочный человек…
— У тебя вечно одно на уме! — раздраженно перебила Маруся…
Она в самом деле была раздражена и немного скучала без своего «неистового» мичмана. Почти уверенная, что он придет, она была удивлена, что он не идет, и через неделю поехала на бал в собрание, надеясь там встретить Огнивцева и… снова заставить его бывать у нее. Но Огнивцева в клубе не было. Знакомые офицеры сказали ей, что мичман внезапно уехал в отпуск.
Маруся была изумлена, несколько времени похандрила и в эти дни была нервна и особенно холодна с мужем. Вершинин это заметил и мысленно блогодарил Огнивцева за его отъезд.
Назначение «Чародейки» в дальнее плавание было неожиданностью для Вершинина. «Чародейку» посылали вместо другого, прежде назначенного в кругосветное плавание, только что выстроенного клипера, который оказался на пробе неудачным и требующим серьезных исправлений.
Отказаться от назначения было немыслимо. Все, что мог сделать Вершинин, это заручиться обещанием высшего морского начальства, что ему разрешат вернуться в Россию годом раньше.
Нечего и говорить, как тяжело было Вершинину расставаться с женой. Два года разлуки! Мало ли что может случиться с такой легкомысленной женщиной!
Его, впрочем, утешала мысль, что Маруся эти два года будет жить не одна в Кронштадте, а в Петербурге вместе с матерью и отцом, старым адмиралом. И кроме того, Вершинин заметил, что после того, как Огнивцев уехал, жена как будто стала несколько серьезнее и не окружала себя поклонниками, как прежде.
А Огнивцев, вернувшись из отпуска, ни разу ни заглянул к Марусе. Назначенный по личной своей просьбе на «Чародейку», он усердно работал на клипере и только за несколько дней до ухода клипера приехал к Марусе с визитом в то время, когда муж был дома. Он просидел несколько минут и, казалось Марусе, был нежно грустен и говорил, против обыкновения, мало.
Когда, в день ухода «Чародейки», Маруся приехала на клипер, Вершинин заметил как нежно и ласково смотрела Маруся на Огнивцева, разговаривая с ним долее, чем, казалось бы, следовало жене, приехавшей провести последние минуты с мужем.
Но он не показал и виду, что это его глубоко обидело, в последнюю минуту расставания, когда на клипере гудели пары, и якорь уже был поднят, долго, любовно и пытливо заглянул в русалочные глаза Маруси и, крепко сжимая ее руку, с необыкновенной серьезностью проговорил:
— Помни, родная моя, об одном: Я никакой правды не боюсь. Я только обмана боюсь.
Маруся взглянула на мужа тоскующим взглядом. Этот взгляд словно и ласкал, и жалел.
— Будь покоен, Сережа, я тебя не обману. Если бы случилось что-нибудь серьезное, я напишу.
И со своей властной манящей улыбкой протянула губы.
Вершинин прильнул к ним, долго не отрывался и наконец, сдерживая подступающие слезы, шепнул:
— Прощай, прощай, Маруся, моя любимая, моя ненаглядная.
Когда Маруся по сходне перешла на пароход, Вершинин, поднявшись на мостик, долго еще не отрывал глаз от любимой женщины.
Наконец, клипер пошел тихим ходом, и Вершинин замахал фуражкой и не заметил, что один из прощальных кивков Маруси был направлен не на мостик, а на корму, где стоял Огнивцев.
V
Самые мрачные мысли лезли в голову Вершинину по поводу этого конверта. Ему думалось, что Огнивцев и жена любят друг друга и что Огнивцев перестал бывать из за того, чтобы обмануть подозрения мужа… Наверное они виделись в Петербурге.
И при мысли, что Маруся была в объятиях другого — тоска и злоба охватывали его. Он вскочил с дивана и заходил по каюте. Что-то грызло его, мучило, терзало. Ни о чем он думать не мог. И он словно бы дразнил себя, рисуя в своем воображении подробности этих свиданий… Демон ревности не выпускал его из своих когтей и, казалось, хотел извести его…
И Вершинин между рыданиями повторял:
— О подлая! Господи! За что, за что?!
Он старался уверить себя, что он ненавидит жену, если только его подозрения справедливы, но подозрения не оставляли его и он в то же время чувствовал, что не может жить без Маруси…
Усталый, бросился, наконец, он на диван и вдруг в голову его неожиданно пришла мысль:
«Но тогда зачем же Огнивцев просился в плавание? Без меня им свободнее было бы наслаждаться».
Это соображение несколько успокоило капитана.
— Матвеев! — крикнул он.
— Есть! — отозвался из-за дверей громкий голос.
И в ту же минуту в каюту вбежал небольшого роста, худощавый, с круглой головой, покрытый щетинкой темно-русых волос, некрасивый, рябоватый матрос лет тридцати, с рыжими бачками и усами и глазами, доброе выражение которых скрашивало некрасивость его лица.
Это был вестовой Сергее Николаевича, живший у него около семи лет и привязавшийся к нему со всей силой своего благодарного сердца после того, как Вершинин, раньше служивший на одном корабле с Матвеевым, вызволил его, только что поступившего на службу первогодка, от жестокой порки, назначенной за какую-то незначительную служебную оплошность старшим офицером, отличавшимся жестокостью в обращении с матросами.
Этот неказистый, робкий матросик, испуганный предстоящим наказанием, имел такой страдальческий покорный вид, с таким отчаянием глядел своими большими серыми глазами, повторяя вздрагивавшими, побелевшими губами «Господи помилуй!» что Вершинина, бывшего случайно на баке, где уже наказывали других матросов, охватила жалость, и он упросил старшего офицера отменить наказание.