Питер
Шрифт:
— На Горьковской. Вернее, в перегоне от Горьковской до Невского проспекта.
— Как это? — удивился скинхед. — Тут же тоннель должен быть завален!
— Да, Убер, — сказал Иван. — По башке… или что у тебя там, тебя крепко приложили, если даже этого ты не помнишь. Сам-то ты как сюда попал, по-твоему? А? Ну-ка… — диггер вдруг насторожился, наклонился вперед. — Покажи руку!
— Чего?
— Да не эту… другую! Ногти твои где? — Иван поднял взгляд, посмотрел ему в глаза. — Да, брат.
Уберфюрер наклонил голову, посмотрел. Вздрогнул.
— Кто тебя так? — спросил Иван.
Найду, кто это сделал, — Убер сжал зубы, — яйца вырву плоскогубцами. Медленно.
Он пожал плечами. Месть — это личное. Потом сказал:
— Не помню, брат. Да это уже неважно. Верно?
Он проснулся оттого, что рядом кто рядом был.
Иван осторожно открыл глаза. Ага, вот ты где. Диггер вынул нож, подаренный стариком. Взял его обратным хватом, спрятав лезвие за запястье. Одно название, что оружие. Вот раньше у него был нож как нож. Даже с небольшой тварью можно справиться. Или, например, Уберфюреровский кукри — почти топор…
Некто неизвестный, наглец такой, залез в Иванову сумку. И что-то там искал. Возможно, смысл жизни, подумал Иван с иронией. Или пожрать.
Иван мягко перетек за спину наглеца, присел на корточки.
— Эй, — тихо позвал он. — Ты кто?
«Наглец» повернул голову, увидел Ивана. Испуг плеснулся в больших круглых глазах… и вдруг растаял. Его место заняла радость. Рот раскрылся…
— Командир!
Ну, блин. Иван выпрямил спину, встал.
— Ты что здесь делаешь? — он почти не удивился. Ну что за жизнь, плюнуть некуда, везде знакомые лица…
Перед ним сидел наследный, потомственный мент Миша Кузнецов. Только уже без «макарова» и с подбитым глазом. Иван только сейчас заметил, что одежда у того порвана, а руки в цепях.
Вот уж война раскидала, так раскидала.
— А профессор где? — спросил Иван, уже догадываясь, что так просто он теперь не отделается.
— Не знаю, — сказал Кузнецов. — Он от меня это… убежал.
Мда. Поручи дураку…
Кузнецов сопровождал Водяника по тоннелю на Гостинку. Профессор не был особо этим доволен, злился, даже кричал. Но Кузнецова не прошибешь — молодой мент упорно выполнял поставленную задачу. Так и шли они с профессором, то ругаясь, то обиженно молча, почти до Гостиного Двора… и тут Проф напоследок выкинул фокус. Кузнецов только отвернулся — а Водяника и нет. Как испарился. Миша сунулся в какой-то коллектор, тот вывел в другой коллектор. А там в тоннель.
Кузнецов понял, что заблудился.
А потом решил спросить дорогу у каких-то челноков…
Спросил.
Очнулся уже здесь — в цепях. Оказалось, что должен некую сумму, а расплатиться не может. Так и стал Кузнецов рабом, или как у них здесь называется?
Долговой, сказал
— Что будем делать, командир? — Кузнецов смотрел вопросительно. — Меня за побег хозяин забьет.
Если бы я знал. Да что за судьба у меня такая? Иван выпрямился.
— Командир?
Оставить тебя здесь и кукуй дальше. А я доберусь до Василеостровской, разберусь там с делами и вернусь. Вот что надо сказать.
Или — извини, придется выбираться самому. Пора взрослеть, мальчик.
Шипение динамиков.
В голове зазвучал хриплый ужасный голос Тома Вэйтса. С пятницы лабаю этот блюз…
Любимая музыка Косолапого.
— Командир? — в голосе звучало отчаяние.
Иван дернул щекой. Скулы затвердели так, словно он вложил за щеки бильярдные шары.
— Жди меня здесь, Миша, — сказал Иван. — Я скоро вернусь. Никуда не уходи.
Кузнецов радостно заморгал. Вот так у нас продвигается воспитание хомячков. Мы кормим их мечтами. Они жиреют, становятся легче воздуха и улетают за край мира. В Австралию, куда, как говорят, не добралась Катастрофа. Мы все живем в противогазах с розовыми стеклами.
Куда он, интересно, уйдет в своих цепях?
Иван резко повернулся на пятках и пошел вперед.
Пока он еще не знал, что будет делать. Но что-то будет — это точно. Проклятая станция.
Проклятое метро. Проклятая жизнь.
Шагая по помостам, он пересек основной причал, где выгружались садки. Гвалт и крики. Бьющиеся в сачках черные гибкие тела. Смотри ты, у них и зубы есть. Иван остановился посмотреть. Толстый местный в пропаленом на спине, в цветную полоску, махровом халате, вытянул руки и, напрягшись как пружина, вытягивал сачок — вода выливалась из сетки, угри выгибались и раскрывали узкие пасти.
У диггера на глазах тощий парень, вытаскивая сачок, не удержался — пошатнулся, начал терять равновесие, сделал два шага к краю причала — раз. Лицо его помертвело. Иван даже отсюда, с десятка метров, видел его огромные круглые глаза. Иван автоматически перешел на бег. Парень уже падал, заваливался вниз…
— Отпускай! — кричали ему. Парень не слышал. Иван мчался, рефлекторно меняя путь, перепрыгивая корзины, где бились или вяло выгибали черные спины такие же угри. Парень, наконец, сообразил, выпустил сачок — но уже поздно. Он потерял равновесие. Вода под ним взбурлила от жадных угриных пастей…
Иван в отчаянии прыгнул через угол, чтобы не обегать такой важный для него отрезок пути.
Парень падал. Иван видел — хотя физически не мог этого разглядеть — как клацают мелкие острые зубы у лодыжки парня, вырывают кусок из черной штанины. В следующее мгновение Иван выставил руку. Пальцы ударили в плечо парня, схватили ткань рукава. Рывок, чуть не вывернувший сустав. Иван приземлился боком, на больную сторону — вспышка! — автоматически согнул колени, уходя в перекат. Не ушел до конца, парень шлепнулся на спину на помост и сработал как тормоз. Иван с размаху приложился левым боком об доски.