Питер
Шрифт:
Иван хмыкнул.
— Я родился до Катастрофы вообще-то. Чем вы хотите загнать меня в угол? Станционным штампом? Это было бы забавно.
— У вас штамп Площади Восстания, верно?
— И что? Я там оказался после Катастрофы, — соврал Иван. Впрочем, это написано в его фальшивом паспорте, а значит для Горелова Ивана Сергеевича это не совсем ложь. — Это преступление?
— Нет, — сказал молодцеватый. Неожиданно сложил папку, поднялся. — Это совпадение.
Совпадение? Иван не понимал. Допрашивающий вел какую-то странную игру. Странную и тревожную. Затылок опять раскалывался. Или
Молодцеватый пошёл к двери. Вдруг на пороге остановился, словно что-то вспомнил. Повернул голову.
— Вашего отца как зовут? — спросил как бы между прочим.
— Сергей. — Врёшь, на такой ерунде меня не поймаешь.
— Вы его помните?
Интересный вопрос.
— Нет, — сказал Иван. Не надо увеличивать ложь больше необходимого. — Очень смутно. Он нас с матерью отослал, понимаете?
— Понимаю, — сказал молодцеватый. — Спасибо за откровенность, Иван Сергеевич. Вас отведут на отдых.
Это теперь так камера называется? Впрочем, грех жаловаться. После станции Слепых (Просвет — какая ирония) ему любая камера, где есть освещение, в радость.
— Ну, как? — поднялся Кузнецов. — Что спрашивали?
Иван отмахнулся, сел на койку, прислонился спиной к стене. Надо подремать, пока есть возможность. Прошло время… час, может быть. Иван думал, что на допрос позовут ещё кого-нибудь из них, но там, похоже, решили ограничиться только им.
— Я выразитель чаяний народа, — заявил Уберфюрер, развалившись на узкой койке.
Закинув руки за лобастую, исполосанную, побитую голову, начинавшую неровно обрастать — словно трава вокруг наезженной колеи — волосами вокруг шрамов, он смотрел в потолок мертвенно голубыми глазами, светлыми и яркими, как диодные фонари. И рассуждал вслух.
Иван слушал.
Роль слушателя была хоть и не новой, но ещё не надоевшей. Вообще, умение слушать — одно из самых важных качеств вожака стаи. Или командира диггерской команды. Правда, уже бывшего.
…Вспышка: оскалившийся Гладыш с кровавой накипью на губах, Сазонов, матовый блеск кольта-питона. Выстрел.
Бывшего командира бывшей команды.
Иван мотнул головой. К чёрту. К монтерам всё.
— Чего ты выразитель? — переспросил Мандела с сарказмом. — Нет-нет, ты продолжай говорить, я записываю.
— Записывай, — Убер прищурил левый глаз и начал диктовать в потолок. — Выразитель народных желаний. Можно сказать, их материализация.
— Я хренею, — вставил Кузнецов. Посмотрел по сторонам, гордый — вот как я могу. Салага.
Иван усмехнулся.
— Я тоже хренею, — согласился он. Впрочем, Миша прав, пожалуй. Такой материализации народных желаний, как красный скинхед с плохо выбритой и изуродованной шрамами головой, врагу не пожелаешь.
— Но-но! — возмутился Убер. — Слушайте, дети мои, и учитесь. Брат, пиши. Русский народ, пункт «а» — не любит инородцев. Пункт «б» — потому что боится их. Но дело в том, что пункт «б» неверен. Русский народ боится не инородцев, а себя. Вернее, он опасается, что после стольких лет, когда его гнули то в одну, то в другую сторону, ломали кости, отбивали почки, ставили на колени и учили жрать по звонку колокольчика,
Вот, господа мои товарищи, в чём вечный роковой парадокс русского нaрода — а теперь народа Ковчега. Ибо спаслись мы и с гадами и с курами и…
— …ещё с кем-то из тварей. — Боль в уголках губ.
— И с ними тоже, — согласился Уберфюрер
С морскими свинками, — лицо Ивана прорезало усмешкой, как ножом.
— Слушай, Убер, откуда ты такой умный взялся? — спросил Иван. — На мою голову?
Скинхед даже привстал на койке,
— Это вопрос?
Иван понял, что нарвался. Ой-ё.
— Я, конечно, всего не помню… — начал Убер. Устроился на койке поудобней, заложил руки за голову. — Но начну, как водится, с самого начала. Родился я от честных и благородных родителей в отдаленном и уютном имении Энской губернии…
— Заткните его кто-нибудь, пожалуйста, — попросил Водяник обреченно.
— …и умер в далеком детстве, — закончил скинхед, улыбнулся. — А веду я к тому, что пока мы сидели в полной заднице на станции Просвет, я кое-что вспомнил. Ты, кажется, спрашивал, как я оказался в Венеции?
Иван поднял голову. Верно, спрашивал. — Да.
— Понимаешь, кое-какие куски так и не встали на место. Это обидно. Я помню бой, потом дыра, а дальше я уже в окружении бордюрщиков — и они себя ведут очень грубо.
— Тебя пытали, — сказал Иван. Уберфюрер поднял левую руку, оглядел изуродованные пальцы, хмыкнул.
— Что-то вроде. Потом я куда-то бегу по туннелю, со мной ещё несколько человек — видимо, тоже пленные. Сдаётся мне, это был побег на рывок.
Дальше опять дыра — и вот я уже в Венеции, пью какую-то жуткую ацетонистую дрянь. А дальше начинается забористое кино с твоим, брат, появлением в главной роли. Как тебе, кстати, сюжет? — поинтересовался он. — Неслабо, а?
Иван отмахнулся.
— Что ты ещё вспомнил?
— Свой непальский нож кукри. Вернее, куда он делся. Был там у бордюрщиков один тип… — Убер криво усмехнулся, замолчал. Лёг на койку лицом вниз. — Впрочем, это личное. — Он высунул из подушки один глаз, попросил: — Когда вас будут кастрировать, разбудите меня ужасными криками, хорошо?
— Заметано, — сказал Иван.
Только Иван начал задремывать, дверь открылась. На пороге стоял высокий человек (кастрат, мысленно поправился Иван, словно это отменяло человеческую природу пришедшего). У него были тонкие черты лица, очень гладкая бледная кожа. Глаза ярко-зелёные. Не знал, что так бывает, подумал Иван. Настолько зелёный цвет.