Питерский битник
Шрифт:
В целом — парень свой! Но и этого ему было мало, браток решил пить с нами за компанию! Суть заключалась в следующем: ежели в квартире никто не пил — то изображение в течении десяти минут резко уходило на ноль или плавно отбрасывало серую муть, как в душе партизана. А стоило открыть бутылку, так после первых принятых двухсот картинка становилась идеальной.
Обман не оптический (у меня там не одни только алкоголики собирались), просто он таким образом демонстрировал своё отношение к действительности. Бороться с этим было нельзя, чинить — бесполезно, народ привык, а вот Макс Купчевский — не поверил. Это был
В очередной раз, собравшись на сабантуй, прихватили с собой Макса. Ночного телевидения тогда не было, да и не требовалось в общем: посидели да спать развалились, но всегда наступает утро…
Макс, проснувшись первым, с полуправедным гневом оглядев дрыхнувшее население, перешагнул через тела, помылся (Господи, хорошо хоть тогда не побрился, а то меня раз Кондратий чуть не хватанул, когда он на моём бодуне свою вечную бороду ликвидировал: подумал, что седалище со знакомыми глазами!), заварил себе чайку и включил телевизор. Ящик похмельно пробормотал ему «Гутен в морге!» и ответил всеми четырьмя каналами грустной серой жопой.
Все настройки отсылали его туда же, плюс вольтаж на отдачу резко усилился. Под матюги стали шевелиться остальные зомби. Улыбаясь Максу, разлили по 200 кубиков и усадили непьющего неверующего в кресло перед монитором, разместившись сами за круглым столом. Начиналось утро обыденного опохмела…
Человек потихоньку стал терять дар речи: после второго разлива стали отчётливо проявляться не только имеющиеся программы, но и откуда–то всплыла «Немецкая волна». Повторяю: Макс не пил ни грамма! Ему оставалось лишь выбирать между метафизикой и разумностью неживой природы. Хорошо хоть, что не перекрестил со словами «Свят, Свят!» перед уходом.
В общем, беда была с ящиком. Чтобы получать качественное изображение выхода было два: либо искать в нём дырку, куда спирт заливать, либо спиться самому окончательно. Для решения проблемы существовали, опять–таки, два пути. Интенсивный: попытаться наладить прибор самому (в ЛТП его, что ли отправлять?) и экстенсивный — получить изображение на разных каналах путём увеличения числа приборов, поскольку первый ремонту не подлежит.
Я пошел по второму: приволок ещё несколько цветных, поставил их пирамидкой и рядышком, вывел всё это Церетелевское сооружение на одну антенну и задал каждому свою функцию. А этот, гад, всегда в углу стоял в резерве, зная, что когда–нибудь и его время придёт, что–нибудь да сдохнет! И, ведь, порой приходило!..
Почему, собственно «Поднебесье»?
Просто всё это находилось на 14-м этаже пятнадцати этажной свечки, и из–за периодически бастующих лифтов, гулять наверх, на крышу, было гораздо ближе, нежели спускаться вниз и потом пешим ходом шкандыбать обратно.
Летом — особенно: загорать ползали исключительно вверх, на гудроновую лысину, и принимали солнечные ванны до полного прилипания халявных газет, прихваченных с собой (подбрасываемых в свой, плюс соседние почтовые ящики), и разложенных подстилок к битуму, бежали отмывать прилипающие пятки обратно.
Прелесть
По поводу этажности. Захотелось мне при въезде туда перетащить пианино: старенький «Красный Октябрь», с предыдущего местообитания. Обратились в шумевшую тогда фирму «Найдёнов и компаньоны». Там ответили: «Яволь! Сообщайте адрес, ждите после двух!». Я, со спокойной душой, оставив народ с наказом принять и расплатиться, с утра укатил по делам.
Приехав часам к 10-ти вечера, в полной уверенности, что фоно давно дома и останется лишь осмотреть царапины да поднастроить, застал злую похмельную тусовку, требующую поправки организмов. Пианино не было.
Отправив гонцов на угол, стали звонить диспетчеру: «Машина выехала в адрес!». И всё — ни во сколько отчалила, ни когда прибудет… Тётка не врала. Затерявшиеся Гераклы прибыли. После двух, как и было обещано. Ночи. С пианино.
В начале третьего в дверь позвонил в жопу пьяный бригадир — удостовериться, туда ли они заказ довезли, хлопнул стакан водки и удалился, шаркнув обеими ножками, вниз. Мы глянули в окна, узрели инструмент и сели спокойно продолжать начатое. Где–то, минут через сорок, откуда–то из Преисподней, стали доноситься звуки, отдалённо напоминающие вариации на тему «Чижика — Пыжика».
Спустившись вниз, в районе третьего этажа, мы застали весёлую компанию со стоящими бутылками на верхней крышке, культурно отдыхающей под собственную музыку. Причём, попросившую у нас водички на запивку.
Мозги–то мы им вправили, но эти сволочи, постоянно тормозя, уставали через пролёт, раскладывали по–новой выпивку и закуску и концерт продолжался. Фигня эта длилась часа два… Сказать, что соседи были счастливы, это обозвать Нину Хаген — Эдитой Пьехой.
Нам после этого хэппенинга выходить дышать свежим воздухом вниз, партизанами приходилось. Всё чаще вверх, не факт, что снизу живым домой вернёшься, авоськами соподъездники задавят: да и воздух на крыше почище будет, по ночам особенно!
P. S: А фоно, всё–таки, почти целым доставили. Полировка–то, тема буржуйская!
Как пить дезодорант.
В конце 80-х, когда горбачёвско–лигачёвский маразм в отношении спиртосодержащей продукции гособразца достиг пика, а в центровых винно–водочных лабазах я ещё не работал, то оставалось только одно: помнить наизусть карту ночных «пьяных углов» Ленинграда, желательно зная бутлегеров в лицо и по именам (а то нам как–то с Матроскиным на «Фонарях» заместо бормотухи 0,75 круто заваренного чая задвинули. Огорчились, правда, не сильно, так как с чаем в талонные времена тоже запары были, а у нас как раз заварка кончилась. Сходили до соседнего угла и отоварились по–новой), либо хавать эрзацы да суррогаты. Выжили не все.