Пламя

Уэдсли Оливия

Он машинально направился к двери.

– Обещаете?

– Да, – сказал он сдавленным голосом и ушел.

ГЛАВА XXIX

Я хотел, чтобы ты была для меня всем, ты этим и стала, – не больше.

Р. Броунинг

Де Солн не пришел ни на завтра, ни в следующие дни, и Тони отправилась в поиски за ним.

Его лакей вышел к ней и сообщил, что де Солн болен и не может никого принять.

– А

есть у него врач?

– Нет, сударыня.

– В таком случае я поднимусь к нему.

Гастон беспомощно посмотрел ей вслед и поднятием плеч выразил свое бессилие справиться с положением.

Тони постучала в дверь и, в ответ на его «войдите», спокойно вошла.

Он лежал на кровати, окруженный книгами, в голубой ночной рубашке с отложным воротничком. Он выглядел странно молодым и трогательным.

Впервые в жизни в душе Тони зашевелилось странное чувство жалости. Это был инстинкт материнства, который в ней проснулся.

Де Солн улыбнулся:

– Не могу понять, почему вы так беспокоитесь обо мне?

– Скромное создание. Я случайно интересуюсь вами.

– Я уезжаю на будущей неделе.

Она кивнула головой:

– Я так и думала. Куда вы поедете? Я буду скучать без вас.

– Египет, я думаю. Почему вы будете по мне скучать?

– Разве я могу объяснить это? Потому что я привыкла к вам, потому что вы заняли место в моей жизни и в моем сердце, потому что я понимаю вас, с тех пор как вы первый меня поняли. Достаточно доводов?

Он переменил тему разговора:

– Я вчера получил письмо от Гиацинты. Вы были правы, когда говорили, что она не была достойна доверия. Только трусливая женщина – а трусливые женщины никогда не бывают искренни – могла написать такое письмо. Самое странное во всем этом то, что и теперь, зная ее такой, какой она есть, я все так же хочу ее. Я не могу с этим совладать. Мысль о ней, ее стройная фигура, ее запах – все это мне вспоминается и мучает меня. А между тем я вижу все, как оно есть. Я еще худший дурак, чем я думал.

– Нет, вы просто человек. Раз человек любит, ему нет дела до того, такова ли любимая, какой он ее считает, или нет. Существует любовь, а все остальное не идет в счет ни в малейшей степени.

Он саркастически рассмеялся:

– Как хорошо женщина философствует о любви, когда не она ранена ею.

Яркая краска зажгла лицо и шею Тони. Де Солн заметил это и густо покраснел.

– Простите меня, – я животное. Тони, скажите мне, как ваши дела? Успеваете ли вы?

– В следующем месяце будет моя выставка.

– Я из-за этого вернусь, где бы я ни был. У вас великолепный вид.

– Я так страшно разбогатела, и, в конце концов, кроме Жоржетты и Симпсона, мне больше не на кого тратить.

– Почему вы держите около себя Жоржетту? Она совсем неподходящая подруга для вас.

– Я люблю ее.

– Так же, как вы любите

Симпсона?

– Не той же любовью. Симпсон был маленький, раненый и одинокий, а Жоржетта была большая и, к сожалению, совсем не одна.

– Вы странное существо.

– Потому что я люблю собаку и другую женщину?

– И потому что вы других не любите так же.

– Я люблю мою работу.

– Работу? – он рассмеялся. – Вещь, которой женщина заглушает свое сердце, если кто-нибудь его опустошил, или пока никто не явился, чтобы заполнить его.

– Тысячу благодарностей. – Она сделала ему реверанс. – Не разрешите ли вы мне напомнить вам, что вы сами выбрали мне мою профессию?

– Тони, неужели вы никогда больше не полюбите?

Ее лицо передернулось.

– Не знаю, – сказала она очень тихо, – я чувствую так, как будто все мое сердце погребено под развалинами.

Он не ответил. Сумерки мягко нависли над ними, дрова в камине разгорались то там, то тут и освещали комнату языками пламени. Очень издалека доносился шум вечерней жизни.

– Мне нужно идти, – сказала Тони.

Она подошла к кровати.

– Итак, прощайте на некоторое время.

Руки Жана сжали ее руку.

– Я, вероятно, вовсе не уеду.

– Я думаю, что вам надо ехать. Я полагаю, что это был приступ старой болезни.

– Припадок был очень сильный.

– Бедный друг. Если вы не уедете, напишите мне, и я снова приду.

– Что вам больше хочется, чтобы я уехал или остался?

Вопрос озадачил ее. Нотка повелительного требования ответа взволновала ее немного…

– Конечно, я бы больше хотела, чтобы вы остались, – мягко ответила она.

Он нагнулся и поцеловал ей руку.

– До свидания!

ГЛАВА XXX

Мои мысли стремились и неотступно следовали за твоими, снова и снова.

Тони сидела на коврике перед камином. Симпсон сидел тут же рядом, положив покровительственно одну лапу на ее платье и мирно мигая глазами на огонь. Временами Тони почесывала ему левое ухо, и он отвечал благодарным взглядом.

В одном отношении собаки легко побивают людей: им в высшей степени свойственно чувство благодарности. Симпсон Сомарец особенно обладал этим чувством; он никогда не забывал того, что был бездомной собакой. Он обожал Тони. Единственный фокус, который он выучил из любви к ней, отнял у него год времени. Он не был проворной собакой, но все же он, наконец, научился танцевать вальс; у него уходило много времени, пока он делал круг, и нос становился влажнее обыкновенного, но все же он, наконец, это одолел. Он танцевал после чая, так как Тони была рассеянна весь день, и это, наверное, ее развлекало. Это развлекло бы кого угодно, так как это было замечательно торжественное представление.